– И это правда? Она действительно делает тебя злым?

– Нет. Пещера кормится другим. Не добром и не злом. Ты можешь взять ее золото, но потом… – он помолчал. – Потом все кругом будет какое-то плоское. Меньше красоты станет в радуге, меньше смысла в проповеди, меньше радости в поцелуе…

Он поглядел на зев пещеры, и мне показалось, будто во взгляде у него промелькнул страх.

– Меньше, понимаешь…

– Немало найдется таких, кому чары золота милее красоты радуги, – возразил я.

– Да. Мне – когда я был молод. Тебе – сейчас.

– Значит, на рассвете мы войдем в нее.

– Ты войдешь. Я буду ждать тебя здесь. Бояться не надо – никакие чудища не сторожат тамошних сокровищ. Никакие чары не заставят золото исчезнуть, если только ты сам не знаешь какого-нибудь заклинания специально на этот случай.

Мы разбили лагерь. Вернее, уселись во тьме, привалившись спиною к холодной скале. Какой уж тут сон?

– Ты взял отсюда золота, как возьму завтра я. Ты купил на него дом, невесту и доброе имя.

– Да, – донесся голос из тьмы. – И когда я получил их, они ничего для меня не значили. Меньше, чем ничего. И если твоего золота хватит, чтобы король за водой вернулся править нами и принес радость и процветание этой земле, тебе это будет все равно. Как будто тебе рассказали сказку о ком-то другом.

– Вся моя жизнь отдана тому, чтобы вернуть нам короля, – ответил на это я.

– Тогда отвези ему золота, – молвил он. – Он захочет еще – короли всегда хотят еще, они такие. И каждый раз, когда ты станешь возвращаться сюда, тебе будет еще больше все равно. В радуге пропадет всякий смысл. И в жизни человеческой. И в смерти.

Во тьме воцарилось молчание. Никаких птиц – только ветер кружил меж вершин и звал кого-то, будто мать – свое дитя.

– Нам обоим случалось убивать мужчин, – сказал я ему. – Убивал ли ты женщин, Колум Макиннес?

– Нет. Никогда я не убивал ни женщин, ни девушек.

Во мраке я пробежал рукой по кинжалу, нащупывая серебро и дерево рукояти, сталь клинка… Он был тут, под рукою, в руке. У меня не было намерения ничего говорить Колуму Макиннесу – только ударить, когда мы пройдем горы, один раз, глубоко. Но теперь словно что-то тянуло слова из меня, и ему, этому чему-то, было решительно все равно, хочу я говорить или нет.

– Слыхал, была одна девушка, – сказал я. – И терновый куст.

Безмолвие. Посвист ветра.

– Кто тебе сказал?

И потом:

– А, плевать. Я бы не убил женщины. Ни один человек чести никогда не убьет женщину…

Скажи я хоть слово, он замолчит, и ни звука об этом я от него не услышу. Вот я ничего и не сказал. Просто ждал.

И Колум Макиннес заговорил сам, тщательно выбирая слова, словно бы вспоминал сказку, которую слышал ребенком и давно с тех пор позабыл.

– Мне говорили, коровы на равнинах толсты и пригожи, и мужчина может стяжать себе славу и честь, если отправится на юг и пригонит оттуда доброй красной скотины. И вот я отправился на юг, и ни одна корова не была мне достаточно хороша, пока на склоне одного холма на равнинах не увидел я самых отличных, и красных, и толстых коров, какие только представали глазам человека. И взял я их, и повел обратно, той же дорогой, которой пришел.

Она нагнала меня с палкой в руке. Коровы принадлежат ее отцу, сказала она, а я – бродяга, мошенник и сволочь, и всякие другие подобные вещи.