Спали мы на широком уступе возле ледяного ручья и пробудились еще до зари, прямо в облаке, когда мир кругом был голубой и серый.

– Ты плакал во сне, – сообщил Колум.

– Мне сон приснился.

– Мне плохие сны не снятся.

– Это был хороший сон, – возразил я.

И это была правда. Мне приснилось, что Флора жива. Она жаловалась мне на деревенских парней и рассказывала, как пасла скотину в холмах, и обо всяких других пустяках, и улыбалась своей весенней улыбкой, и встряхивала волосами, такими же червонно-золотыми, как у матери… хотя материнские теперь уже запорошены сединой.

– От хороших снов мужчина не должен плакать вот так, – молвил Колум. – У меня вот снов нет, ни дурных, ни хороших.

– Совсем?

– Совсем. С тех пор как я был молодой.

Мы встали.

– Ты перестал видеть сны после того, как сходил в пещеру? – спросил я по внезапному наитию.

Он не ответил. Мы двинулись по склону горы в туман. За его пеленой неторопливо вставало солнце.

Туман густел и наливался светом, а рассеиваться и не думал. До меня дошло, что мы, должно быть, в облаке. Мир тихо сиял вокруг. Вдруг мне привиделось, что я смотрю на человечка моего приблизительно роста – на низенького, горбатого человечка со спрятанным в тени лицом. Он стоял передо мной в воздухе, будто призрак или ангел, и двигался, когда двигался я. Свет обтекал его, он весь мерцал, и я не сумел бы сказать, близко ли, далеко ли он от меня. Мне случалось видать чудеса, и зло я встречал тоже, но вот чтобы такое – нет, никогда.

– Это что, волшебство? – спросил я, хотя никакой магией в воздухе и не пахло.

– Это пшик, – отозвался Колум. – Игра света. Тень. Отраженье. Ничто. Я тоже вижу человека перед собой. Он двигается, когда двигаюсь я.

Я оглянулся, но никого рядом с ним не увидел.

А потом мерцающий человечек в воздухе растаял, и облако вместе с ним – и стал день, и мы были одни.

Все это утро мы шли вверх. Колум еще вчера подвернул ногу, когда падал в водопад. Теперь она опухала на глазах, опухала и краснела, но шаг его не замедлился ни на йоту, и если ему и было неудобно или больно, то на лице это никак не отразилось.

– Далеко еще? – спросил я, когда сумерки начали размывать мир по краям.

– Час, может, меньше. Дойдем до пещеры и заночуем там, снаружи. Утром ты пойдешь внутрь. Возьмешь золота, сколько сможешь унести, а потом мы двинемся назад и вон с этого острова.

Я посмотрел на него: тронутые сединой волосы, серые глаза, огромный рост – волк, а не человек.

– Ты заночуешь снаружи? – подивился я.

– Да. В пещере нет никаких чудовищ. Ничего такого, что может выйти оттуда в ночи и забрать твою жизнь. Никто нас не съест. Но идти внутрь до дневного света нельзя.

Вскоре мы обогнули камнепад – будто реку из черных и серых камней – и увидали устье пещеры.

– И это все? – разочарованно молвил я.

– А ты чего хотел? Мраморных колонн? Или логово великана из бабкиных сказок, что рассказывают вечером у очага?

– Может, и так. Как-то оно неказисто выглядит. Скала и дырка в ней. Тень. И никто ее не охраняет?

– Никто. Это просто место, и оно такое, какое есть.

– Пещера, набитая сокровищами. И ты один знаешь, как ее найти?

Колум расхохотался – как лиса пролаяла.

– Все островитяне знают дорогу. Просто они слишком умны, чтобы приходить сюда и брать ее золото. Говорят, пещера делает тебя злым: всякий раз, как ты в нее заявляешься, всякий раз, как уносишь золото, она выедает добро из твоей души.