– Господин лейтенант, – проговорил он наконец, все так же боязливо поглядывая вокруг, – мне говорили, что у вас в доме получился славненький навес.

– Как? – удивился Парсел. – Разве вы еще не видели? Ведь он уже давно построен, и я думал…

Джонсон не шелохнулся, его голубые выцветшие слезящиеся глазки бессмысленно перебегали с предмета на предмет. Лоб у него был в буграх, на кончике длинного носа здоровенная шишка, а коричнево‑бурое лицо, и особенно щеки, усеивали алые прыщи, проступавшие даже сквозь седую щетину бороды.

– Значит, можно посмотреть? – спросил он, помолчав и глядя куда‑то в сторону.

– Ну, конечно, – отозвался Парсел.

Он повел гостя в сад за хижину, догадавшись, что Джонсон не хочет, чтобы с Восточного проспекта их видели вместе.

– У вас здесь хорошо, господин лейтенант, – проговорил Джонсон, – настоящее жилье получилось. А кругом только лес да горы.

Молча глядя на гостя, Парсел ждал продолжения.

– Господин лейтенант, – промямлил Джонсон, – мне хотелось вас кое о чем спросить.

– Слушаю.

– Господин лейтенант, – продолжал Джонсон надтреснутым голосом, – не хочется мне быть невежливым с вами, особенно когда вы после смерти Джимми… Он запнулся, взглянул на вершину горы и выпалил скороговоркой, видимо, заранее приготовленную фразу:

– Господин лейтенант, разрешите мне больше не называть вас лейтенантом?

Парсел рассмеялся. Так вот, оказывается, в чем дело!

– А как же вы хотите меня называть? – спросил он со смехом.

– Да нет, я тут ни при чем, – сказал Джонсон и даже топор к груди прижал, как бы защищаясь от несправедливых обвинений. – Мне бы и в голову никогда не пришло! Просто мы собрались сконфуженно пробормотал он, – потом проголосовали и решили больше не называть вас лейтенантом, а мистера Мэсона – капитаном.

– Проголосовали?.. – удивленно протянул Парсел. – Но где же?

– Да под баньяном, господин лейтенант. Вчера после обеда. Значит, выходит, что вы с мистером Мэсоном теперь уже не наши начальники. Все за это проголосовали.

– И вы тоже, Джонсон? – с деланным равнодушием спросил Парсел.

Джонсон потупился. – И я тоже. Парсел молчал. Джонсон провел своей широкой красной рукой по лезвию топора и добавил надтреснутым голосом:

– Вы поймите меня по – человечески. Не смею я против них идти. Я старик, сил осталось немного, а здесь все равно, что на «Блоссоме». Меня только – только терпят.

Парсел вскинул голову. Униженный тон Джонсона неприятно его поразил.

– В конце концов, – проговорил он, – почему матросы обязаны и здесь считать нас начальством? Мы ведь не выполняем командирских обязанностей.

Джонсон выпучил глаза.

– Вот и Маклеод тоже так сказал, слово в слово, – вполголоса пробормотал он, видимо потрясенный тем, что лицо заинтересованное, то есть Парсел, повторяет доводы противника. И добавил: – А я думал, что вы это так легко не примете, господин лейтенант.

– Парсел.

– Чего? – переспросил Джонсон.

– Парсел. Не лейтенант, а просто Парсел.

– Хорошо, господин лейтенант, – покорно повторил Джонсон.

Парсел рассмеялся, и Джонсон из вежливости невесело хохотнул.

– Спасибо за топор, – сказал он, направляясь к калитке.

Парсел поглядел ему вслед. Джонсон ковылял, волоча левую ногу, топор оттягивал его тощую руку.