– Джонсон, – негромко окликнул его Парсел.

Джонсон повернулся. Он ждал. Стоял чуть ли не навытяжку.

– Если я правильно понял, – сказал Парсел, подходя к нему, – ваши товарищи на корабле отравляли вам жизнь?

– Оно и понятно, – отозвался Джонсон, не подымая глаз. – Я старый, прыщи у меня на лице, да силы не больше, чем у цыпленка. Вот они и пользовались этим.

– В таком случае, – Парсел удивленно поднял брови, – какого дьявола вы последовали за ними, а не остались на Таити? Вы ведь не принимали участия в мятеже! И ничем не рисковали. Джонсон ответил не сразу. Он поднес свободную руку к подбородку и потер редкую седую щетину. Потом, скосив слезящиеся глаза, посмотрел себе на кончик носа.

– Так вот, – начал он, вскидывая голову, запальчивым, чуть ли не вызывающим тоном. – А может, я вовсе не желаю возвращаться в Англию! Ведь каждый может в молодые годы совершить ошибку, так или нет?

– Стало быть, вы совершили ошибку?

– По молодости совершил, – ответил Джонсон, снова искоса поглядывая на кончик своего носа. – Господин лейтенант, – продолжал он неожиданно громким голосом, – я хочу вот что знать. Если я, скажем, совершил ошибку, неужто мне до конца дней за нее, проклятую, расплачиваться?

– Это зависит от обстоятельств, – сказал Парсел, – зависит от того, причинили ли вы вред другому человеку и какой именно. Джонсон задумался.

– Себе прежде всего вред причинил, и немалый, – пробормотал он.

Глаза его вдруг приняли отсутствующее выражение, словно все минувшее, нахлынув разом, оттеснило сегодняшний день. Он побагровел, жилы на лбу и висках угрожающе вздулись, и, казалось, под напором воспоминаний череп его вот – вот расколется на части.

– Нет, господин лейтенант, никакого вреда я другому не причинил, – даже с каким – то негодованием произнес он. – Нет и нет! Не причинил, да и все тут, – продолжал он, помахивая пальцем перед своим длинным носом. – А тот, другой, он тоже не смеет так говорить. И будь хоть суд, но суда – то не было! Так вот, пусть покарает и помилует меня господь бог, как Иова на гноище. Даже на суде я сказал бы, что никому вреда не делал. Но это я так, к слову говорю. Если бы был суд, я знаю, что говорили бы соседи, спаси их Христос, они были бы свидетели bonafide[8], как выражался наш сквайр, а не какие – нибудь вруны проклятые, хотя я на своем веку повидал немало врунов. Скорее тот, другой, пользу от меня имел, вот она где сущая правда, лейтенант, и если есть у этого другого крыша над головой и может он позволить себе промочить глотку в воскресенье после обедни кружкой пива, то обязан он этим, черт побери, только мне; а если я вру, пусть господь бог возьмет его к себе в ад, а это, господин лейтенант, так же верно и bonafide, как то, что меня зовут Джонсон. Сейчас я вам скажу, господин лейтенант, что я такое натворил: я женился.

Воцарилось молчание, потом, не удержавшись, Парсел произнес:

– Если уж вы оказали мне такое доверие, рассказывайте до конца. Я ровно ничего не понял. Какое отношение имеет ваш брак к «другому»? Кто этот «другой»?

– Миссис Джонсон, господин лейтенант.

– Ах, вот оно в чем дело! – сказал Парсел.

Джонсон вскинул на него глаза.

– Вы, может, скажете, что женитьба не такой уж большой грех… Эх, господин лейтенант, не говорите так, – с упреком воскликнул он, как будто Парсел возражал ему, – выходит наоборот, большой грех, раз я теперь проклят на всю жизнь.