Автобус затормозил. Я улыбнулась… Сейчас как придёт Гермес, как возьмёт за шкварник, да потащит по Дромосам тыкать мордою в плащ, что повесил на крюк рыжий бродяга, перед тем как вломиться в опочивальню. Дверь неожиданно распахнулась, я вылетела из автобуса спиной вперёд и уткнулась в какого-то рыжего дядьку с длинной деревянной штуковиной на плече. Полированной рукоятью штуковины мне пришлось прямо в челюсть, я прикусила губу и взвыла:

— Что за лопату ты тащишь, придурок?!

Дядька даже не послал меня в задницу. Помог устоять на ногах и вытащил из толпы. Следовало сказать «спасибо», но швабра была важнее. Эх… КПКшку бы — какой рассказ умирает. Я смахнула невидимую слезинку, и побежала было в «Ашан», но какая-то мелочь занозой засела в мозгу. Ну-ка… Я обернулась.

Рыжий дядька удалялся разлапистой поступью моряка, на плече у него было весло — лёгкое рулевое весло. Он дошёл до газона, снял ношу с плеча и одним сильным движением вонзил дерево в грязную, мокрую землю. Почва вздрогнула, взывыла сигнализация автомобилей на всех стоянках, задребезжали стёкла. Воздух заколебался и расступился — я увидела синий шёлк летнего неба, морскую пену, утекающую в песок, пару древних олив с раскидистыми ветвями и пыльную дорогу вверх по гористому склону острова. Рыжий дядька расхохотался, шагнул туда — и исчез.

Искушение грешной Пьетры

— Матушка, госпожа Флоримонда совсем плоха, — у молоденькой послушницы из под белой обвязки торчали потные рыжие кудри, она совсем запыхалась, — ребёночек жив, а у ней мы никак крови не можем унять.

— У неё, дитя моё. Сейчас буду, — Паола жестом велела девочке замолчать, неторопливо дочитала молитву, закрыла оббитый бархатом часослов и грузно поднялась с колен. Медицинская сумка, с которой пожилая монахиня не расставалась, стояла в изножье койки.

Снаружи шёл дождь, было сыро и пасмурно — только фонарь над дверями «общедоступной больницы Святого Лазаря» освещал скупо мощёный двор. Аккуратно приподняв подолы коричневых одеяний, женщины поспешили перейти из здания в здание. Входная дверь даже не скрипнула. Паола принюхалась и улыбнулась. В больнице пахло свежим сеном и травяными отварами, лавандой в мешочках и горячим вином… двадцать лет назад из ворот разило гноем и смертью. По правую сторону коридора были мужские палаты, по левую — женские, на втором этаже ютилась богадельня для беспомощных стариков. …Хорошо, что подкидышам дали отдельный флигель, помещаясь вместе с больными, сироты часто заражались и уходили обратно к Богу.

Дверь в палату рожениц была открыта. Немолодая, тёмнолицая крестьянка в одной рубахе ходила из угла в угол, обхватив руками огромный живот. Щуплая белошвейка спала, жадно прижав к себе покряхтывающий свёрток, на распухших, обкусанных губах колыхалась улыбка. Ещё одна кровать была пуста. А на койке подле окна разметалась госпожа Флоримонда — супруга владетельного Фуа. Кровь и нечистота родов не могли скрыть почти кощунственную прелесть тела, едва прикрытого тонкотканой сорочкой с пышными кружевами. Сестра Беата стояла рядом с женщиной на коленях, пытаясь закрепить пузырь со льдом на животе роженицы, сестра Агнесса собирала в кучу испачканное тряпьё. Женщина выгнулась и застонала, пузырь плюхнулся на пол, словно большая жаба. Похоже роды кончались скверно. Паола фыркнула «Воды» и через минуту Агнесса уже поливала ей на руки. …Почему эти благочестивые квочки не подумали позвать её раньше? Где Маргарита? Со вздохом Паола вспомнила, что сестра Марго третьи сутки дежурит у ложа юноши с почечною болезнью — отроку то хуже, то лучше.

…Мысли шли, руки делали своё дело. Кровь чистая, алая. Разрывов нет. Матка напряжена.

— Послед отошёл? — спросила Паола резко.