Автобус остановился. Я прищурилась в дверь — Ленинградка была забита. Ровный ковёр из глазастых автомобильных жуков заполнял шоссе без единого просвета. Сопрановая девочка поинтересовалась в пространство «Сколько нам ещё ехать». «Два часа» — ответил из середины салона молодой голос. …А я рассчитывала, что до восьми успею. Синева, закрывающая пространство показалась мне похожей на море — спустились воды, накрыли город, и вот, мы плывём в рукодельном ковчеге, и даже голубя при себе нет.

— Привет! Как дела? Я? В «Мегу» еду на коньках кататься. У нас сегодня посвящение было, — девочка снова схватилась за телефон. В салоне захихикали. Мальчик тоже улыбнулся — может, ещё президенту позвонишь? И сам, включаясь в игру, начал набирать номер: Владимир Владимирович, хочу вам рассказать… Девочка пхнула его локтем, телефон упал, автобус тронулся — до ближайшего светофора. В стекле пёстрыми огоньками высветилось: кафе «Узбечка». Интересно, что там внутри — наверное, тёплые лепёшки и плов и официантки с косичками… Лепёшки. О чём бы таком помечтать на досуге?

Я уставилась в сумерки. Невероятная огромность города завораживала — так, наверное, первобытные люди смотрели на стадо мамонтов, или какой-нибудь волосатый философ пялился в звёздное небо, опрокинутое над ним. Так смурной и нетрезвый Одиссей щурился на здоровенные лапы циклопа, гадая — как он такого большого обманывать будет. Товарищи греки валялись в истерике по углам, вино из последнего бурдюка досасывали, а этот рыжий бродяга думал. И ведь придумал, вытащил всю ватагу из вонючей пещеры. И поплыл к своей… у меня по спине вдруг пошла ледяная дрожь.

— Привет! Как дела? Я? В «Мегу» еду на коньках кататься. У нас сегодня посвящение было, — девочка не унималась. Здоровенный молчел с вдохновенными дредами по краям итальянского смуглого лика посоветовал её мальчику такое, что тот покраснел и сжал кулаки. Но драться было чересчур тесно и душно. Автобус полз черепашьим маршем и еще не доехал до МКАД, времени перекипеть страстям хватит. Моя соседка заржала в голос, перегибаясь через поручень. Я прижалась лицом к прохладному дверному стеклу.

Не было. Не было у Дон Жуана донны Анны, не возвращался Одиссей к терпеливой рыжей жене. Миф это, как у Сапковского с Тристаном и Изольдами, «ля малади», пустая тоска о чуде, которую заполнил своей кифарой какой-нибудь ушлый Гомер. Ткала себе Пенелопа и ткала и доткалась до старости… и приехал к ней, скажем… дырявая моя память! Я молча взвыла. КПК, стило — и пиши где хочешь, как жареный сюжет в жопу клюнет. А так — соберутся слова, завяжутся — и уйдут, откуда пришли.

Автобус, пыхтя, пополз по мосту. Засветилась крохотная пристань у самой воды — летом там причаливали яхты и лодочки и крохотные, юркие скутеры. Я всегда улыбалась, глядя на неё из окна своей многоэтажки… Ментор? Или кто-нибудь из коллег-ветеранов? Менелай, которому пенелопина угрюмая верность не давала покоя — его-то Елена была, прямо скажем, поклонницей Афродиты. Или сам старик Гомер? Я сглотнула слюну, представляя… Остров, море, горбатые тропки, строгие, скудно обставленные покои царского дома — и всё это через ви́дение слепца, правдивого ложью… нет не из той оперы, зрячего слепотой.