– Следи, как я буду умирать, – сказал он. – И приведи сюда Принцессу, пусть съест второе яйцо.

– Я уже дал ей яйцо в честь вашего возвращения, – сказал Марио. – И еще дал по яйцу Бойзу и Вилли.

– А Козлу?

– Садовник сказал, что ему вредно много есть, пока раны не зажили. Его здорово потрепали.

– Что это за драка у них вышла?

– Очень свирепая. Чуть не целую милю бежали и все дрались. Мы их потеряли в колючом кустарнике за садом. Дрались они без крика, теперь они всегда так дерутся. Не знаю, кто победил. Сперва пришел Большой Козел, и мы стали лечить его раны. Он пришел в патио и лег возле цистерны с водой. Наверх вскочить не мог. Потом, через час, пришел Толстяк, и ему мы тоже полечили раны.

– А помнишь, как они дружили, когда были котятами?

– Помню, как же. Но теперь, боюсь, Толстяк убьет Козла. Он на добрый фунт тяжелей.

– Козел – великий боец.

– Да, сеньор. Но подумайте сами – что значит лишний фунт веса.

– Я думаю, для котов это не так много значит, как для бойцовых петухов. Ты все расцениваешь с точки зрения петушиного боя. И для людей это не так много значит, разве только когда боксеру приходится быстро спускать вес и он от этого слабеет. Когда Джек Демпси завоевал первенство мира, он весил всего 185 фунтов. А Уиллард весил 230. Козел и Толстяк оба крупные коты.

– По тому, как они дерутся, лишний фунт – это огромное преимущество, – сказал Марио. – Если б их заставляли драться на приз, те, кто делает ставки, уж никак бы не упустили из виду лишний фунт веса. Лишнюю унцию и то приняли бы в соображение.

– Принеси мне еще бананов.

– Сеньор, умоляю вас.

– Ты, правда, веришь в эту чепуху?

– Это не чепуха, сеньор.

– Ну, тогда принеси мне еще виски с минеральной.

– Если вы мне приказываете…

– Я тебя прошу.

– Если вы просите, это приказание.

– Ну так принеси.

Марио принес виски со льдом и холодной шипучей минеральной воды, и Томас Хадсон взял все это и сказал:

– Ну, следи, как я буду умирать. – Но тревожное выражение на темном лице юноши отбило у Томаса Хадсона охоту его дразнить, и он сказал: – Да что ты, я же знаю, что мне от этого ничего не будет.

– Сеньор знает, что делает. Но мой долг был протестовать.

– Ну вот и хорошо. Ты протестовал. Что, Педро пришел уже?

– Нет, сеньор.

– Как только придет, скажи ему, чтобы приготовил «кадиллак», и мы сейчас же поедем в город.

Ну, теперь иди, прими ванну, сказал себе Томас Хадсон. Потом оденешься, как полагается для Гаваны. Потом поедешь в город повидать полковника. Отчего ж тебе плохо? Какие еще у тебя огорчения? Огорчений у меня довольно, подумал он. В изобилии. Земля изобилия. Море изобилия. Воздух изобилия.

Он сидел в плетеном кресле, поставив ноги на подножку, которая выдвигалась из-под сиденья, и разглядывал картины на стенах своей спальни. В изголовье кровати – дрянной кровати с плохоньким матрацем, купленной из экономии по дешевке, так как он все равно здесь не спал, разве только в случаях ссор, – висел «Гитарист» Хуана Гриса. Nostalgia hecha hombre, подумал он. Люди не знали, что от этого умирают. На противоположной стене над книжным шкафом висел «Monument in Arbeit» Пауля Клее. Томас Хадсон не любил эту картину так, как он любил «Гитариста», но ему нравилось на нее смотреть, и он вспомнил, какой неприличной она ему казалась, когда он только что купил ее в Берлине. Краски были такие же непристойные, как на таблицах в медицинских книгах отца, где были показаны разные виды шанкров и других венерических язв. И как пугалась этой картины его жена, пока не научилась понимать ее странный колорит как данность и рассматривать ее только как произведение искусства.