– Millonarios chinos?

– Да, главным образом миллионеры-китайцы. Но были и всякие другие. Я сам знал многих миллионеров, и мы часто обедали вместе в знаменитых китайских ресторанах. В Гонконге было несколько шикарных ресторанов, не уступающих самым известным в мире, а кантонская кухня великолепна. В тот год среди моих лучших друзей были десять миллионеров, которых я знал только по их инициалам – X. М., М. Я., Т. В., X. Ж. и тому подобное. Так именовались все важные китайцы. Кроме того, я дружил с тремя китайскими генералами, один из них приехал из Уайтчепела в Лондоне и служил инспектором полиции – замечательный был человек; и еще с шестью летчиками Китайской национальной авиакомпании, которые получали баснословные деньги, но стоили того; еще был у меня знакомый полисмен, и не совсем нормальный австралиец, и много англичан офицеров, и… Но не буду утруждать тебя перечислением всех моих друзей. Стольких хороших, близких дружков у меня больше не было ни до, ни после Гонконг.

– Cua'ndo viene el amor?

– Я все думаю, какую amor пустить первой. Ладно. Вот тебе одна моя amor.

– Только чтобы было интересно, а то мне немножко надоел твой Китай.

– И напрасно. Ты бы влюбилась в него так же, как я.

– Почему же ты не остался там?

– Нельзя там было оставаться, того и гляди, могли прийти япошки.

– Todo esta' jodio por la querra.

– Да, – сказал Томас Хадсон. – Согласен. – Он никогда не слышал от Умницы Лил такого крепкого словца и, услышав его, удивился.

– Me cansan con la querra.

– Мне тоже, – сказал Томас Хадсон. – Я здорово устал от нее. Но вспоминать Гонконг никогда не устаю.

– Ну, так расскажи мне о нем побольше. Это bastante interesante. Но я хотела послушать про любовь.

– Да знаешь, там все было так интересно, что времени на любовь почти не оставалось.

– А кто у тебя была там первая?

– Первой была очень высокая и красивая китаянка, сильно европеизированная, эмансипированная, но она не хотела приходить ко мне в гостиницу, говоря, что тогда все об этом узнают, и ночевать у нее дома тоже не позволяла, потому что тогда узнает прислуга. Но ее овчарка уже знала о нас. Она сильно нам все осложняла.

– Тогда где же вы с ней сходились?

– Сходились, как молокососы сходятся, – там, где мне удавалось ее уговорить, главным образом в машинах, в лодках.

– Бедный наш дружок мистер Икс!

– Конечно, бедный.

– И тем ваша любовь и ограничивалась? Вы так-таки и не провели ни одной ночи вместе?

– Нет.

– Бедный Том. А стоила она таких терзаний?

– Кто ее знает. Кажется, стоила. Мне, конечно, надо было снять дом, а не оставаться в отеле.

– «Дом греха» тебе надо было снять, как это здесь делают.

– Не люблю я эти «Дома греха».

– Да, знаю. Но если уж она так тебе была нужна.

– Это все как-то обошлось. Тебе еще не надоело слушать?

– Нет, Том, что ты! Про такое не надоест. Чем же это все кончилось?

– Однажды мы ужинали с этой девушкой, а после ужина долго катались в лодке, и это было замечательно, только не очень удобно. У нее была чудесная кожа, все, что предшествует тому самому, очень возбуждало ее, и губы у нее были тонкие, не отягощенные любовью. Потом мы вышли из лодки и пошли к ней в дом, а там эта овчарка, и надо было стараться, чтобы никто не проснулся, и наконец я ушел к себе в отель, неудовлетворенный, усталый от споров, хотя она и была права. Но зачем тогда эта дурацкая эмансипация, если нельзя лечь в постель с мужчиной? Если уж провозглашать эмансипацию, тогда надо прежде всего дать свободу простыням.