– Теперь я тебя уважаю, Том. Ты ведь ее не любишь, правда?

– Я люблю тебя и уважаю тебя, а ее я не люблю.

– Ну вот и чудесно. Как хорошо, что я заболела и не могу лететь.

– А ведь я в самом деле тебя уважаю. Отношусь с уважением к любой глупости, которую ты делаешь или сделала когда-то.

– И ты чудесно ведешь себя со мной и всегда исполняешь данные мне обещания.

– Какое, кстати, было последнее?

– Не знаю. Но если было какое-нибудь, ты наверняка его не сдержал.

– Может быть, обойдем это, радость моя?

– Хорошо, если б это можно было обойти.

– А давай попробуем. Мы ведь многое умели обходить.

– Нет. Не умели. Тому есть реальные доказательства. Тебе всегда кажется, что физическая близость – это в любви все. Ты не думаешь, что любимой женщине хотелось бы гордиться тобой. Не стараешься проявлять иногда нежность в мелочах.

– Не разыгрываю младенца, которого нужно нянчить и опекать, – тебе ведь именно такие мужчины нравятся.

– Если б только ты больше нуждался во мне и я чувствовала, что я тебе в самом деле нужна, а не только дай-и-возьми и убери-я-не-голоден.

– Слушай, зачем мы приехали сюда? Морализировать?

– Мы приехали потому, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты был достоин самого себя.

– А также тебя, и господа бога, и прочих абстракций. Но я даже в живописи не абстракционист. Ты, наверно, требовала бы от Тулуз-Лотрека, чтобы он не шатался по публичным домам, а от Гогена, чтобы он не болел сифилисом, а от Бодлера, чтобы он пораньше возвращался домой. Я себя не равняю с ними, но все-таки – ну тебя к черту.

– Никогда я такой не была.

– Была. А к тому же еще твоя работа. Эти чертовы съемки с утра и до вечера.

– Я отказалась бы от съемок.

– Ну, конечно. Я в этом не сомневаюсь. И выступала бы в ночных клубах, а меня определила бы в вышибалы. Помнишь, мы строили такие планы?

– Какие новости у Тома?

– Все в порядке, – сказал он, и колючий озноб прошел у него по телу.

– Он мне вот уже три недели не пишет. Можно бы, кажется, выбрать время для матери за такой срок. Он всегда писал очень аккуратно.

– Знаешь, как оно бывает с ребятами на войне. А может быть, сейчас задерживают всю переписку. Это иногда делается.

– Помнишь, когда он был маленький и совсем не говорил по-английски?

– А ты помнишь, какой оравой он верховодил в Гстааде? И в Энгадине и в Цуге.

– У тебя есть какие-нибудь его новые фотографии?

– Только та, которая и у тебя есть.

– Я бы выпила чего-нибудь, что в этом доме можно выпить.

– Все что угодно. Пойду поищу кого-нибудь из слуг. Вино в погребе.

– Только не уходи надолго.

– Не подходящие слова для нас с тобой.

– Не уходи надолго, – повторила она. – Слышишь? И никогда я не требовала, чтобы ты пораньше возвращался домой. Не в этом была беда. Ты сам знаешь.

– Знаю, – сказал он. – И я не уйду надолго.

– Может быть, твой слуга приготовит нам и поесть?

– Может быть, – сказал Томас Хадсон. И прибавил, обращаясь к коту: – Ты пока побудь с нею, Бойз.

Зачем? – думал он. Зачем я солгал? Зачем затеял эту комедию осторожничанья? Не потому ли, что, как говорит Вилли, я хочу сохранить свое горе для себя одного? Но разве я правда такой?

А что было делать? – думал он. Как сказать матери о гибели сына сразу же после возврата к любовной близости с ней? Как самому себе сказать об этом? Когда-то у тебя на все находился ответ. Вот найди ответ и сейчас.

Нет ответа. Пора бы уж тебе это знать. Нет и не может быть.