– Ну вот, – сказал он. – Когда мы с ним познакомились?

– Мы просто встретились. Ты разве не помнишь?

– Слушай, давай лучше не будем ничего вспоминать и не будем разговаривать, не будем, не будем, не будем.

Немного спустя она сказала:

– Даже на «Нормандии» людям иногда хотелось есть.

– Сейчас вызову стюарда.

– Но ведь этот стюард не знает нас.

– Так узнает.

– Нет. Лучше выйдем отсюда, я хочу посмотреть дом. Что ты написал за последнее время?

– Что, что. Ничего.

– У тебя разве нет свободного времени?

– Как это свободного?

– Ну, когда ты на берегу.

– Что это значит «на берегу»?

– Том, – сказала она. Они дошли до большой комнаты и уселись в глубокие старые кресла, и она сняла туфли, чтобы ощутить под ногами циновку, устилавшую пол. А потом свернулась в кресле клубочком, распушив свои волосы ему в угоду и потому что она знала, как это на него действует, и теперь при каждом движении ее головы они колыхались тяжелой шелковистой массой.

– А, чтоб тебя, – сказал он. – Милая, – добавил он.

– Я уже привыкла к твоим проклятиям, – сказала она.

– Не будем об этом говорить.

– Зачем ты на ней женился, Том?

– Потому что ты была влюблена.

– Причина не слишком основательная.

– Никто этого и не утверждал. Я-то во всяком случае. Но может быть, мы не будем обсуждать мои старые ошибки, в которых я уже раскаялся?

– Если захочу, будем.

Вошел большой черный с белым кот и начал тереться об ее ноги.

– Он спутал тебя со мной, – сказал Томас Хадсон. – Впрочем, он, вероятно, знает, что делает.

– Так это…

– Именно. Он самый. Бой, – позвал он.

Кот подошел и вспрыгнул к нему на колони. Ему было все равно, чьи это колени.

– Мы можем оба любить ее, Бойз. Ты посмотри на все хорошенько. Другой такой женщины тебе вовек не увидеть.

– Это тот кот, с которым ты спишь в постели?

– Да. А что, есть возражения?

– Никаких. Он куда симпатичней человека, с которым сплю я, хотя у него такие же грустные глаза.

– Нам непременно нужно о нем разговаривать?

– Нет. Так же как тебе не нужно пытаться меня уверить, что ты не выходишь в море, хотя веки у тебя воспалены, и в уголках глаз белые сгустки, и волосы выгорели от солнца, и…

– И шагаю я по-матросски, враскачку, и на левом плече у меня сидит попугай, и я больно дерусь своей деревянной ногой. Дорогой мой глупыш, я действительно выхожу иногда в море, потому что я маринист и делаю зарисовки для Музея естественной истории. Даже война не должна мешать научным исследованиям.

– О, священная наука, – сказала она. – Что ж, постараюсь запомнить этот вымысел и придерживаться его. Том, ты правда нисколько ее не любишь?

– Нисколько.

– И все еще любишь меня?

– Ты могла бы судить по некоторым признакам.

– А вдруг это тоже роль? Любовник, неизменно хранящий верность предмету своей любви, с какими бы шлюхами его этот предмет ни заставал. Ты и по-своему Синаре не был верен.

– Я всегда говорил, что образованность тебя погубит. Меня уже в девятнадцать лет не интересовали эти стихи.

– А я всегда говорила, что если бы ты побольше писал и серьезно работал над своими картинами вместо того, чтобы придумывать небылицы и влюбляться во всяких…

– Жениться на всяких, хотела ты сказать.

– Нет. Жениться – это, конечно, плохо. Но ты влюбляешься, а после этого я не могу тебя уважать.

– Какие знакомые милые слова: «После этого я не могу тебя уважать».