Примечательно в этом периоде времени то, что буржуазные партии в действительности не хотели больше участвовать в политической жизни, что они были удовлетворены тем, что вынуждены были так сказать отойти в политическое небытие. Это связано с тем, что тогда называли «национальным подъемом» или же «национал-социалистической революцией», а именно полной переменой настроений, которая произошла между выборами в рейхстаг 5 марта и летом 1933 года в Германии. Это нечто, что трудно поддаётся исследованию, но о чём помнит каждый, кто пережил это. Настроения нельзя даже определить, ограничить и удержать; они представляют собою нечто атмосферное, так сказать «газообразное» по своей природе — но они очень важны. Точно так же, как и настроение августа 1914, настроение 1933 года имело большое значение. Потому что этот рывок настроений образовывал собственную основу власти для наступающего фюрерского государства. Это было — нельзя назвать это как-то иначе — очень широко распространенное чувство избавления и освобождения от демократии. Что делать демократии, когда большинство народа больше не желает её? Тогда большая часть демократических политиков пришла к заключению: мы уходим от дел, мы выходим из политической жизни. Она не должна нас больше касаться. Демократические партии вели себя в июне и в июле 1933 года точно так же, как вели себя германские правители в ноябре 1918 года.

«Национальный подъём» — я его ещё отчётливо помню — вырос из двух корней. Во-первых, из усталости от политической неопределённости последних лет перед 1933 годом. Люди хотели снова знать, как им быть, хотели порядка, крепкой руки, крепкой воли, хозяина во главе страны.

Однако — и это второй корень этого движения — не желали ни Папена, ни Шляйхера во главе, никакого представителя представлявшегося изжившим себя и отрекшегося в 1918 году старого монархического высшего класса. Хотели нечто действительно нового: господства народа без партий, популярной фигуры вождя (как видели её в Гитлере), и прежде всего хотели, чтобы Германия снова стала единой, большой и сильной — как в 1914 году. Тогда кайзер сказал: «Я больше не знаю никаких партий, я знаю теперь только немцев». Теперь действительно не хотели больше никаких партий: «только лишь немцы». Когда Гитлер упразднил партии, это соответствовало чаяниям подавляющего большинства буржуазных избирателей, а не только тех, кто 5 марта голосовал на национал — социалистов.

Это настроение произвело на представителей старых буржуазных партий неотразимое впечатление. Один из последних министров Веймарской республики, бывший тем временем простым депутатом лево-либеральной демократической партии, Дитрих, который после некоторых совестливых размышлений проголосовал за закон о чрезвычайных полномочиях, писал после 1945 года, что никогда прежде он не получал от своих избирателей такой преобладающе одобрительной почты, как после этого решения.

Это выглядит как малозначимый факт; однако можно рассматривать его как симптом процесса, который разыгрывался в месяцы с марта по июль 1933 года. Несмотря на все нарушения закона, которые случались уже в это время, несмотря на организацию концентрационных лагерей, несмотря на произвольные аресты, а также первые отчётливые признаки антисемитской политики, в широких кругах населения формировалось убеждение, что наступило великое время, время, в которое нация снова объединилась и, наконец, нашла своего посланца богов, происходящего из народных масс вождя, который заботится о дисциплине и порядке, собирает вместе силы всей нации и который должен вывести Германский Рейх в новое, великое время.