Однако я становлюсь недоверчивым. Считается, что все хорошее, как и все плохое, исходит с Востока. Вступают ли там в перестрелку именитые граждане? О, там вы не встретите ничего подобного. Бытует ли там нечто более из ряда вон выходящее, чем линчевание? Там этим не занимаются. Вот попаду туда сам, тогда узнаю, действительно ли такое неестественное совершенство имеет место.

Итак, на восток, в Монтану! Я направил свои стопы в Йеллоустонский национальный парк, прозванный путеводителями "страной чудес". Однако истинные чудеса стали совершаться уже в поезде. Я попал в веселую компанию. Некий джентльмен заявил о своем намерении не платить за проезд, а затем сцепился с кондуктором, который весьма точным ударом отправил нарушителя головой вперед сквозь двойное зеркальное стекло, отчего эта голова оказалась вскрытой местах в четырех. Врач-пассажир поспешно заштопал самую глубокую рану, и пострадавшего выбросили из вагона на ближайшей станции. Он являл отвратительное зрелище: кровь, казалось, сочилась из-под каждого корешка волос на его голове. Кондуктор намекнул, что джентльмен, наверное, умрет, и довел до сведения пассажиров информацию о том, что с Канадской Тихоокеанской шутки плохи.

Когда на землю опускалась ночь, мы выехали из лесов и поплыли по диким полынным просторам. Пустынность Монтгомери*, дикость Синда или холмистой пустыни Биканир вселяют в душу радость, если сравнить их с жалкой скудостью полынных пустошей. Это нечто чахлое, пыльное и голубое. Оно обволакивает волнистые холмы словно заплесневевшим саваном, вызывает слезы и навевает ощущение одиночества. От него нет спасения. Когда Чайлд Роланд* пришел в Черную башню, он наверняка проследовал полынными зарослями.

Однако на свете существует нечто ужаснее нетронутой полыни. Это – город в прерии. Мы остановились в Паско-Джанкшене, и кто-то сказал, что это королева всех городов в прерии. Жаль, что американцы такие вруны. Я насчитал около пятнадцати бревенчатых домишек и увидел дорогу, которая казалась раной на девственно голубой поверхности полынного моря. Она убегала от города все дальше и дальше вослед заходящему солнцу.

Моряк спит, отгородясь от смерти полудюймовой доской. Мы чувствуем себя как дома среди горстки людей, которые свернулись калачиком в койках, и только хрупкая (не толще одеяла) обшивка вагона отделяет экипаж от полынного одиночества.

Поезд дважды останавливался, стойкое безмолвие полыни словно поднималось из прерии и, казалось, вливалось нам в уши. Это напоминало кошмар, и даже спальное место в вагоне для иммигрантов не приносило успокоения. Вагоны были переполнены. Под утро у нас произошел скандал: кто-то умудрился напиться. Вмешался какой-то корнуэллец. Растягивая в улыбке рот до ушей, этот рыжеголовый стратег отлупил буяна ремнем, а миниатюрная женщина, которая лежала на скамейке поодаль, наблюдая за дракой, обозвала пьяного проклятым боровом, кем тот на самом деле и был, хотя даме не следовало бы так выражаться.

В вагонах для иммигрантов поддерживается чистота, однако сами помещения грубостью под стать койкам.

Позднее, когда мы переваливали через Скалистые горы, нам пришлось лечь на эти койки костьми. Если нужно, американский поезд поползет по стене, хотя сидеть в нем будет не слишком удобно.

Стало ужасно холодно, но мы карабкались вверх до тех пор, пока не добрались до индейской резервации, и благородные дикари вышли навстречу. Они выглядели уныло и непривлекательно. Большинство американцев высказываются об индейцах довольно откровенно: "Надо поскорее освободиться от них. Нам некуда их приспособить". Некоторые считают, что мы в Индии тоже уничтожаем местное население. Меня даже просили назвать точную дату окончательного исчезновения арийцев. Я отвечал, что дело, наверно, затянется. Очень многие американцы страдают отвратительной привычкой называть индейцев язычниками. По их понятиям, магометане, индуисты тоже язычники и поэтому также заслуживают названия "идолопоклонники" и "басурмане".