— Все это так, жырау, но не испортятся ли наши люди, общаясь с русскими мужиками? Непокорность в этом народе!..

— А разве твои аулы всегда покорны тебе?! Не в этом дело. И мне день и ночь не дает покоя мысль, правильно ли поступаешь ты, разрешив строить чужие крепости на нашей земле…

— Аргамак и шуба для вас давно уже поджидают хозяина… — сказал Аблай. — Они явятся достойной платой за отгадку моего сна. Накануне праздника я увидел его и не могу с тех пор успокоиться!..

— Расскажите свой сон, мой султан… Если мне, простолюдину, позволено будет разгадать сон тюре, то уж постараюсь!

— Снилось мне, мой жырау, что лежу я на одре смерти. Знамя трех казахских жузов над моей головой пытаются утащить три группы людей. По бокам моего саркофага сидят лев и дракон, а у ног — все мои многочисленные, наследники. Те, что от сына моего Вали, читают по мне молитву. Те, что от сына моего Касыма, — стоят с кинжалами в руках. А я — между львом и драконом — думаю о том, как мне встать из мертвых…

Некоторое время Бухар-жырау сидел молча, потом тряхнул головой.

— Ладно, мой султан… Но помните, что разгадка сна похожа на охоту за лисицей: то недоскок, то перескок.

— Говори, жырау!

— Кому снится собственная смерть во цвете лет, тому жить до глубокой старости. А то, что знамя над тобой, станешь ты ханом трех жузов. Но в день твоей смерти разойдутся эти жузы в трех направлениях…

— Ну, льва и дракона нетрудно угадать? — серьезным голосом спросил Аблай.

— Да, всю жизнь пребывать тебе между ними, мой султан…

— Ну, а про сыновей что означает мой сон?

— Одна ветвь прославит тебя ученостью, другая — кровавыми битвами!

Так это было или не так, но в народе осталось предание, что вещий жырау угадал всю будущую жизнь Аблая и судьбу его потомков. Да и нетрудно было угадать, потому что из одних крайностей состоял этот человек, тюре-чингизид по происхождению, в котором острый ум сочетался с тупым упрямством, тяга к знаниям — с верой в шаманство, и благородство — с коварством, проявления доброй воли — с крайней волчьей жестокостью. Это был подлинный сын своего страшного века, когда полна неопределенностей была судьба страны казахов. Высокое и низкое шли в этот век рука об руку..

— Твое имя останется на земле, Аблай! — вскричал проницательный жырау, наблюдая, как сверкнули холодные глаза самолюбивого султана.

Все помнили знаменитый ответ Аблая на вопрос его будущего тестя Галден-Церена.

— Что самое худшее на земле! — спросил контайчи у своего высокородного пленника.

— Самое худшее на земле — быть распределителем скудной пищи и быть властителем малого края! — ответил молодой султан.

Казахи говорят, что «у мужчин от сорока до шестидесяти лет ум прибавляется, а с шестидесяти лет убавляется». Аблаю был сорок один год. Он мечтал по меньшей мере владеть половиной мира. На то он и был султан-чингизид со всеми присущими этому роду претензиями. Но так уж случилось, что именно ему пришлось хоронить древние иллюзии кочевых владык и вместе со всей Казахской степью поворачивать к будущему. Реки крови пролились при этом повороте, и в крови предстает перед потомками фигура хана Аблая…

Многое понимал уже к этому времени Аблай. Он всегда исходил из ясно видимых кочевому вождю реальностей. А вот Бухар-жырау, отвечающий лишь перед небом за свои песни, не хотел тогда еще признавать меняющийся с каждым часом мир. Он пел лишь о желании видеть во все стороны степь свободной для скачущего всадника.