При этом он повернулся к не утратившему чуткости в свои девяносто с лишним лет Бухар-жырау и тихо сказал:

— Видишь, мой

жырау, каковы люди… Надеяться на их любовь можно, лишь проливая их кровь и исторгая у них слезы.

— Скоро тебе станут сниться нехорошие сны, хан Аблай! — ответил жырау.

Это был старый спор между ними…

Они ехали на север, в родные степи у гор Кокчетау, — старый хан и его певец. Давно уже не ездили они вот так вместе. С каждым годом все более жестоким становился Аблай, и не хотел уже разделять с ним застолье Бухар-жырау. Было время, когда хан прислушивался к словам певца, но уже много лет он словно делал все наперекор ему. Вера жырау в доброе слово злила Аблая, и тем более жестоко поступал он с людьми.

— Да, люди таковы… — сказал Аблай, словно бы продолжая начатый разговор. — Отобрать на рубль, а потом бросить им копейку, и не будет для них добрее тебя властителя!..

* * *

Бухар-жырау покосился на хана:

— Ты просто очень постарел, Аблай!..

— Ты намного старше меня, жырау!

— Я не о твоих годах говорю, хан… Люди добры и доверчивы, и нельзя смеяться над этим!

— Это ты постарел и пустил слюни.

— Я стал мудрее, мой Аблай…

— И я тоже, мой жырау!..

Бухар-жырау оглянулся. Всего только несколько сотен воинов ехали с ними. Остальные отделились и направились в свои кочевья во главе со своими аксакалами и батырами. Личная охрана хана отстала и держалась на почтительном расстоянии.

— Нас никто не слышит, Аблай… Почему ты так поступил с божбанцами? Ведь я-то знаю, что их уговаривали, но они еще не собирались уходить к кокандцам. Подумали только и решили послать несколько человек к Алим-хану для переговоров. Вместо того чтобы отговорить, твои люди ждали их в камышах. А потом обвинять всех божбановцев в измене.

— Откуда ты знаешь про это, мой жырау?

— Я просто уже полвека знаю тебя, мой хан!..

— Если знаешь. Так ты сам же сказал, что «они только подумали». Сегодня подумает, а завтра решится. Я это сделал чтобы им был урок.

— Это не урок, а горе… От горя народ стареет… Горе его согнет.

Они долго ехали молча. И вдруг Аблай резко повернулся к певцу. Глаза его горели совсем по-молодому, и голос был звонок и высок:

— Скажи, жырау, люди считают меня ханом трех жузов, хоть и не утвердила меня баба-царица?!

— Да, тебя считают ага-ханом казахов, Аблай! — ответил жырау, не понимая, куда это клонит хан Аблай.

— А для чего я старался быть этим ханом?

— Это уж скажи сам!

— Если ты считаешь, что я стал ханом только для личного возвеличивания, только ради властвования над людьми, то, значит, ты меня еще не узнал. Нет, не для того лишь я стал ханом и не для того столько крови проливал… — Вдруг Аблай устало махнул рукою. — Ну ладно, я тебе расскажу об этом как-нибудь в другой раз!..

Бухар-жырау молча тронул коня. Аблай снова заговорил:

— Я вижу, что ты на старости лет вдруг испугался, мой верный жырау. Не каешься ли в том, что тебе всю жизнь довелось помогать мне? Не грусти и ответь мне лучше на следующий вопрос… Пошло ли на пользу казахам, что после великих бедствий, когда и половины их не осталось на земле, после всех войн и вражеских набегов, у них все же есть хан, которого боятся и слушаются все казахские племена и роды? Могли ли выжить в эти тяжелые времена казахи, не будь такого человека, каким был я?! Отвечай, мой жырау!

Бухар-жырау был уже совершенно спокоен.