— Привет, Марфик, — позвонила я ей.

— Что-то случилось? — сразу спросила она.

— Нет, все нормально.

— А я почему-то полчаса назад за тебя неожиданно испугалась.

— Просто мне изменяет муж, — сказала я, — и по этой причине мы с ним, наверное, скоро расстанемся, но в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо… а ты как?

— Бабушка уехала в санаторий.

— Отлично!

— Деду предложили написать книгу вместе со швейцарским биологом.

— Тоже хорошо.

— А я…

— А ты влюбилась в африканца!

— В азербайджанца, — сказала Марфа тихо.

— Да? — удивилась я. — Еще один сюрприз бедной Анне Борисовне!

— Бабушка, разумеется, не в курсе.

— Но у них там хоть нефть-то осталась?

— Не знаю. Абдулл хочет стать биологом, как наш дед.

— Только ты насчет секса, дочь, ты поосторожней — еще рано.

— Он патриархальных взглядов.

— Мусульманин, что ли? Смотри, окажешься потом у него четвертой женой!

— Атеист он. Просто семья такая — положительная.

— Ну, тогда все нормально! Пока!

— Пока, мам. — И наши голоса разъединились. Я расплатилась с девушкой, села в машину и хотела поехать домой, но передумала: пожалуй, загляну в свой выставочный зал, потом доеду до Митяя, а завтра уже сдам машину в ремонт. Не привыкла я без колес — может, попросить у него машину?

Трезвость мыслей вернулась ко мне, и я стала подсчитывать, что мне достанется при разводе: квартира в Митине на морже, но половина ее моя, а вторую половину я поменяю на половину его второй (маленькой) фирмы. Она ведь зарегистрирована, когда мы уже состояли с ним в браке, значит, я ее полноправный собственник наравне с ним. И его компания, в которую я вхожу как акционер, от меня пусть покупает у меня акции… Настроение мое несколько повысилось. Как говорит мудрая Лена: деньги

— это единственный способ стать счастливым тому, у кого больше ничего нет — ни таланта, ни красоты, ни великой любви. Но у меня есть мой ум. И Марфа. И… я уже подъехала к дому Митяя — и он — моя золотая рыбка! И я не так глупа, чтобы заставлять золотую рыбку быть у меня на посылках — пусть плавает в океане свободно — не хочется ведь оставаться одной у помятого Чери.

* * *

Хотелось ли ему ехать?

Чтобы забыть прошлое, он отрывал от своей кожи родню — как дети в нетерпении срывают коросту зарастающей ссадины, не понимая, что тем только удлиняют время ее заживления: снова из ссадины появляется кровь,

 снова приходится мазать ее йодом, терпеть жжение, сжи

мая губы, чтобы не заплакать.

Но, наконец, прошлое отпало само.

И теперь о своем детстве и юности он способен был подумать легко: космическую брешь безматеринского детства заполнило его призвание и, точно медицинским клеем, стянуло, казалось, навсегда окаменевшие края раны. И соединив, оросило их живой водой его генетического жизнелюбия. Точки-вмятинки от черных стрел ненависти брата Сергея, ненависти, причину которой он почему-то никогда не пытался понять, затянулись тоже — так следы от брошенных камушков постепенно, расходясь кругами, исчезают на ровной поверхности воды. И тень отцовского равнодушия сошла на нет, обнажив под собой фотографию молодого отца, с которой глядел человек столь же сверхчувствительный, что и сын. (Но не такой сильный, прости, отец.)

Он ступал теперь по ровной земле своей памяти, опять удивляясь точности народного языка: былую расщелину было уже не найти — просвечивающая под полуденным солнцем трава, одаряя его летающими букетами запахов, покрывала землю: все поросло быльем.