— Так порой болит — хоть в петлю. Кто это сказал? А, он. Телепатия в действии.

— Ничего, ничего, пройдет.

— Какая вы хорошая женщина, доктор.

— Обыкновенная.

— Нет!

— Ладно, значит, после еды сразу минеральной. Лучше «Ессентуки». Слегка подогревайте…  Я не ищу белых пятен на глобусе, господи, как это получилось, ну, шорты, шорты, какие, говорит, у тебя штанишки

— отпад, почему не носишь днем? Ножки совсем чуть-чуть кривоватые. Так совсем — или чуть-чуть? Ты дуреха. Зашли обратно в ограду. Давай я тебя в гамаке покачаю. Отец несколько дней назад прикрепил гамак к двум соснам. Лучше бы он этого не делал. Покачай. Ой, чуть не опрокинул. Слушай, Татка, ты ведь взрослая, а мне кажется, ты и целоваться-то не умеешь, у тебя и парня-то никогда не было! Умею. Да брось ты. Да, клянусь, умею. Продемонстрируй! Пожалуйста! А еще! …еще… нет, еще! Говорил же — опрокину!.. говорил, глупая, глупая… еще…

— Можно?

— Войдите?

— Это что же такое творится, Наталья Антоновна, не записывали к Вам, твердят — приходите завтра.

— Врач на соседнем участке болен — все ко мне. Как вы, Антонина Пална?

— Ой, не спрашивайте!

— Должна я вас спрашивать. Боже мой, забыть навсегда.

— Да, всё то же — и здесь вот… Когда закрылась дверь за последним пациентом, она откинулась на спинку стула, достала сигарету, закурила. Белая, белая дверь. Белых пятен на глобусе. Вот привязалось. Белая, белая тварь. Это она. М о ж н о л и т е п е р ь ж и т ь?! А где Галя? Галя-то где? На столе банка с томатным соком. Вскрыть вены. Нет, слишком истерично. Я же сама отпустила ее пораньше. Ничего не помню. Смерила себе давление: девяносто на шестьдесят. Опять закурила. Нет сил даже встать за пепельницей — пусть себе сыпется пепел в бумажку. Не сгорит. И так все уже сгорело. Как называют таких мужчин? Да. Подонки. Ее брат — подонок. Легче стало? Определение дает успокоение. Назовешь болезнь — так вроде и вылечить можно. Врачебный самообман. Такой мальчик был в матросочке с синими глазами.

 Такая девочка была в вязаном костюмчике с детской сумочкой в руках. Такая жизнь была, бананы в магазинах. Бананы. Мать удрала. Отцу на все наплевать. Брат подонок. Нет, лучше некоторых диагнозов не знать. Она… Митя!

Вот и кончилось в с е. Митя — о ужас! Митька-то выходил!!! Он же не знает, что оттолкнула, оттолкнула, всетаки оттолкнула!

* * *

Если смотреть на Землю с высоты — Земля прекрасна. Издалека глядя на человека — не заметишь в нем недостатков. А если и заметишь, покажутся они его своеобразными достоинствами. Расстояние — необходимое условие для любви. Разлука с Россией пробуждала таланты. Оторванность от своих близких обостряет нежность. Так беседовал сам с собой Митя. И не совсем понимал, почему в разлуке с Риткой он ее забывает, а чем чаще видит, тем сильнее привязывается. Все духовное усиливается разлукой, все плотское ослабляется. Он отошел от мольберта. Работа называлась «Луна, или Скудные радости бытия». Неплохо бы, кстати, сделать портрет отца. Митя задумался. В его зеленых глазах появилось то странное выражение, что так пугало порой его бабушку Юлию Николаевну: он смотрел сквоз ь… сквозь время, сквозь тебя, моя птичка, сквозь детей и грядущих внуков твоих, моя радость, сквозь собственное чувство к тебе…

Импульсивный и по-детски порывистый, Митя, однако, знал о себе многое — и о своей способности становиться точно бестелесным давным-давно догадывался. И несмотря на все терзания сомневающегося рассудка, чувствовал он и то, что талантлив. Если на его холсте было яркое солнце, смотрящему невольно становилось жарко.