Феликс благоухал, как весенний луг в цвету. Отец крикнул сверху, чтобы Феликс сегодня сам сварил кофе, все едут на игру. Потому что сегодня – важный для меня день. Мы с Феликсом стукнулись кулаками, и он зашел внутрь.
Тут у себя в комнате запела Брик. Слышно было хорошо, даже сквозь закрытое окно. Брик хлестала по струнам маминой гитары и выводила свою коронную песню. [Кос поет. Ха!]
У Белоснежки депресняк…
У Белоснежки депресняк…
Молча в гробу она лежит,
От одиночества грустит.
У Белоснежки депресняк…
У Белоснежки депресняк…
Где же ты, принц, приди скорей
И поцелуем обогрей!
У Белоснежки депресняк…
Люблю я эту песню, сам не знаю почему. Ну идет она Брик, с ее готическим прикидом.
Я позвал Пел, но Брик так разошлась, что та меня не услышала. А время поджимало.
На дюну вскарабкалась старая «лада». [Вы знаете, что это за Лада такая? А вот я не знала. Пришлось залезть в интернет. Оказывается, это марка русского автомобиля.] Она остановилась у отеля. [Это он про «ладу».] Из салона выскочила сердитая женщина и широкими шагами направилась ко входу. И тут неожиданно из машины вылез Валпют в своем длинном кожаном плаще. Его седой хвост растрепался на ветру.
Точно, это его дочь, я видел ее однажды.
Папа радостно приветствовал Валпюта со стремянки. Это он сделал зря: женщина его заметила.
– Нам надо поговорить. Прямо сейчас!
От такого голоса, как у нее, мрут небольшие млекопитающие.
Тут из отеля вышли две женщины и поинтересовались, даем ли мы напрокат велосипеды, на что я предложил достать их из гаража, но отец не согласился. Он слез со стремянки:
– Детям работать не полагается. Им полагается наслаждаться жизнью.
Я же говорю!
Дочь Валпюта схватила отца за руку, но он вырвался и направился к гаражу.
Я еще раз позвал Пел. Она опять меня не услышала, так что пришлось лезть наверх по стремянке.
Я постучал в окно, и оно тут же распахнулось – от испуга я чуть не сверзился. Пел опять вся была в маме. Пижаму ей заменяло мамино платье, а в ее комнате играла мамина песня. [Кос снова поет!]
Четыре поросенка
Купаются в бочонке.
И что, скажи, тут странного?
Что странного? А то,
Что есть пи пи пи писка
Всего у одного.
Я сказал ей поторопиться и спросил, готовы ли к выходу Брик и Либби. До отъезда оставалось пять минут. Но сестры с нами ехать не собирались (как же я сразу не догадался!).
– Брик в печали, а Либби нужно делать уроки, – сообщила Пел.
Она подошла к фотографии мамы на прикроватном столике. Я впервые заметил, что на фото мама в том же платье, в котором Пел повадилась спать.
– Кос сегодня станет чемпионом, – рассказала фотографии Пел.
Выслушав ответ, она кивнула и вернулась к окну.
– Мама думает, что ты сегодня забьешь десять голов.
– Три, – возразил я.
Пел добавила:
– Мне тоже надо делать уроки, и я тоже в печали.
И так быстро захлопнула окно, что я снова чуть не грохнулся с лестницы.
От сестер толку маловато. Кто нибудь хоть раз слышал, чтобы известный футболист рассказывал о своих сестрах? Мне кажется, это неслучайно. Девять месяцев я надеялся, что Пел окажется мальчиком: мы бы вместе играли в футбол, может, даже за один клуб, а потом и в голландской сборной. Но Пел – девочка. Милая, но меня не очень понимает. Ну и ладно. Пусть они с Либби и Брик все делают втроем. Может, они думают, что однажды будут вместе играть в мюзикле, ну или о чем там мечтают девчонки. Или что они выйдут замуж за одного и того же парня. Они есть друг у друга, а у меня есть папа. |