— Так по-честному, потому что ты избаловала Дэниела, — говорю я. Она рассмеялась, а затем кивнула, потому что то была чистая правда.

— Не знаю, с чего мне так сильно повезло, — сказала она, вздохнув и улыбнувшись своему отражению в зеркале. — Просто не знаю!

— Я тоже, — шепчу я и закрываю глаза, потому что сердце пронзает боль.

Когда я открываю их, в номере отеля тихо и спокойно. Эхо маминого голоса больше не слышно. Аромат её духов сменился ванильным ароматом свечей. Повсюду блестят осколки, переливаясь в мерцающем свете.

Моё тело одеревенело, отяжелело от потери. Папа тогда не заметил мамину новую причёску, хотя он почти каждый день осыпал её комплиментами. Как и Дэниел, он никогда не был наблюдательным. С возрастом я привыкла к этому как к одной из его странностей — к тому, что он рассказывает одни и те же истории, путает имена, несмотря на то, что его уже поправляли.

Я ещё больше погружаюсь в скорбь. Мой отец привёз нас в это место, и теперь я понимаю, почему он пытается удержать нас здесь — продлить наше пребывание в отеле. Он хочет, чтобы мы были вместе. Это эгоистично и ужасно, но я его понимаю. Он просто хотел, чтобы наша семья вновь стала единым целым. Хотел всё исправить.

Я снова начинаю плакать — тяжёлыми, удушающими предательскими рыданиями. Кричу от злости и боли, бросаю телефон и стучу кулаками по кровати. Резкая боль заставляет меня завопить. Я поднимаю руку и, сквозь туман из слёз, вижу застрявший во мне треугольный осколок. Быстро вытащив его, отбрасываю кусок стекла в сторону. Затем поднимаю с пола блузку Кэтрин и заворачиваю в неё ладонь. Рана жжётся, и я вздрагиваю — но боль возвращает мне сознание. Помогает сосредоточиться.

Я встаю и забираю с кровати конверт, смахнув с него осколки зеркала. Карту-ключ я оставляю на комоде, потому что больше не собираюсь возвращаться в эту комнату — найду Дэниела и папу, и мы втроём отправимся в номер 1336. Мы очнёмся. И будем вместе — там.

Уже у двери я замечаю, как сквозь блузку, обёрнутую вокруг моей раны, проступают пятна крови. Осторожно развернув ткань, чтобы проверить порез, я потрясённо смотрю на гладкую поверхность своей кожи. Неповреждённую. Я несколько раз сжимаю и разжимаю кулак, убедившись, что порез исцелился, хотя блузка вся в кровавых пятнах.

И Элиас, и Кэтрин говорили, что Кеннет не в силах причинить мне физическую боль. И теперь я знаю почему: в действительности меня здесь нет. Но если это правда, то как тогда Кеннет может настолько сильно ранить Лурдес? Держать в страхе остальных гостей? Какая между нами разница?

Меня пугает звонок телефона, стоящего на прикроватной тумбочке. Но мне не хочется знать, кто звонит. Широко распахнув двери, я спешно направляюсь к лифту, сжимая в руке приглашение. Я сыграю в их игру. Притворяться мёртвой у меня получается лучше, чем у кого-либо. Ведь именно это я делала на протяжении последних трёх месяцев.

Я думаю о своей маме, и, впервые за всё время со дня её смерти, мысль о ней не делает меня слабой. Наоборот, это даёт мне силы. Я преисполнена мужества. Меня переполняет бесстрашие. Меня…

Сейчас стошнит.

— Вижу, вы приоделись к вечеринке, — сложив руки на груди, говорит Кеннет. Я искоса смотрю на него, на его короткие руки и пухлые пальцы. — Должен сказать, мисс Каселла, красный вам необыкновенно к лицу, — вежливо добавляет портье. — Отличный выбор.

Я усмехаюсь и закатываю глаза к потолку, не желая любезно принимать его комплимент.

— Я не боюсь вас, — вру я. — Вы не можете причинить мне вред.

Кеннет смотрит на моё приглашение, а затем, подняв подбородок, хмыкает, снисходительно и зловеще одновременно.