— Ну! Рожай быстрее!

— Вы слышали когда-нибудь про черных антикваров? Про нелегальные археологические раскопки? Так вот, мне кажется, что эти люди хотят заняться чем-то подобным. Они хотят раскопать тела погибших и поковыряться в их карманах…

Эти слова дались ему с трудом. Я опустил лицо и взглянул на Мураша. Мои глаза, ослепленные солнцем, выдавали странные, сюрреалистические картины, и по нечеткой фигуре Мураша заскользили зеленые и красные пятна.

— Это ужасно, Кирилл! — вдруг сорвавшимся голосом вскрикнул Мураш. — Я представляю, как они станут шарить в карманах моего отца… Как мне больно, как больно…

— А почему ты решил, что эти люди хотят раскопать тела погибших? — спросил я. — Не думаю, что под ледником погибло много людей. Нам было известно всего о троих пропавших без вести. Даже самый отъявленный мерзавец и вор не стал бы заниматься поисками погребенных под ледником. Ну, посуди сам, неужели такие уж большие деньги можно найти в карманах несчастных водителей и пешеходов, которые случайно оказались под ледником? Неужели ради сомнительного шанса найти мокрый, раскисший бумажник какой-то идиот намерен рис ковать своей жизнью?.. Ну? Антон? Ты же умный человек, в банке работаешь!

— Извините меня, — шмыгая носом, произнес он. — И спасибо вам. Вы даете надежду. Вы умеете убедить… Мне уже намного легче. И все же я не могу избавиться от той мысли, что вас хотят использовать на леднике для какой-то гадкой, бесчеловечной работы.

— Мне тоже не дает покоя эта мысль, — признался я. — Но к чему гадать? Очень скоро все выяснится.

— Значит, вы все-таки пойдете к ним?

Он заглядывал мне в глаза. Я подумал, что Мураш прямолинеен, как мальчик, родители которого переусердствовали в воспитании у сына безусловной честности.

Что ж мне теперь с тобой делать? Время идет. Я вспомнил милые глаза Ирэн, и у меня тотчас нестерпимо заныло где-то в груди. Ей, должно быть, больно, она наверняка испытывает физические страдания. А мне больно только от той мысли, что она мучается из-за моей медлительности и нерасторопности. И еще Мураш этот под ногами путается. Жалко парня, но, видит Бог, сейчас не до него. Потом, когда я вызволю Ирину, я отведу его на место гибели его отца.

— Постойте! — воскликнул Мураш и схватил меня за рукав. — Я же не сказал вам самого главного. Вы один. Рядом с вами нет надежного друга. И мне кажется, что сама судьба свела нас. Я для вас самый верный и надежный друг. «Друг — это мост. Друг — это связка. И это — мой тост, похожий на сказку!» Так когда-то сказал мой отец…

Я поморщился как от горькой пилюли.

— Давай-ка, Антон, без поэзии. Чему-чему, а ей я верю меньше всего. Я благодарю тебя за этот порыв…

— Порыв?! Какой порыв?! Я ведь уже не раз доказывал вам свою верность! Как вы думаете, кто устроил в самолете рокировку? Считаете, что вам просто повезло? И что милиция увела не вас, а толстяка только по счастливой случайности?

— Постой, постой! — теперь я схватил Мураша за руку. — Так это твои проделки, что ли?

— А чьи ж еще?! Помните мамашу с мальчиком, который хотел «на окошко»? Так это я уступил мальчику место рядом с иллюминатором, а за это попросил мамашу, чтобы она поменялась сначала с вами местами, а потом с толстяком.