— Но ведь они здесь работают?

— О да.

Рядом с ними возникла какая-то потасовка. Хриплые ругательства. Но вот звуки уже удаляются, тонут в море людских тел.

— Работа найдется всегда: за медную монету, которую в конце дня заберут торговцы, за несвежий рис... В Шаангсее всегда найдется работа для крепкой спины. Но жить негде.

Туолин внезапно рассмеялся и хлопнул Ронина по спине.

— Но хватит уже разговоров. Я слишком долго был в отъезде — успел соскучиться по этому городу.

Он начал ловко пробираться сквозь мельтешащую толпу, ускоряя шаги.

— За мной, — окликнул он Ронина. — Идем на Железную улицу.

Они миновали множество воинов, подчиняющихся, очевидно, разным риккагинам. Казалось, что из всех людей на этих шумных улицах только они одни никуда не торопятся. Ронин был очень доволен, что может пройтись: прогулка давала ему возможность испытать свое тело. Спина не болела уже несколько дней, рана в плече почти затянулась, но он знал, что ребра срастутся лишь через некоторое время. В груди побаливало и тянуло, но острой боли уже не было, и движение не утомляло его, а, наоборот, придавало бодрости.

На Железной улице двое мужчин играли в какую-то игру: метали по пять костей в стену и тихонько переговаривались, внимательно разглядывая грани упавших кубиков. В уличной пыли сидела оборванная женщина, держа младенца на согнутой руке. Она протянула ладонью вверх грязную руку с обломанными, черными от грязи ногтями.

— Подайте, — окликнула она жалким слабым голосом. — Подайте.

Ее печальные глаза, обращенные на Ронина, были исполнены боли.

— Не обращайте внимания, — бросил Туолин, уловив направление взгляда Ронина.

— Но вы же можете дать ей немного.

Туолин покачал головой.

— Подайте, — жалобно протянула женщина.

— Ребенок плачет, — сказал Ронин. — Он голоден.

Туолин стремительно пересек заполненную людьми улицу и, отбросив в сторону складки одежды нищенки, схватил ее за руку. В руке был кинжал, которым она колола ребенка, чтобы заставить его кричать. Ее темные миндалевидные глаза сверкнули, она рывком высвободила руку и попыталась достать Туолина острием. Тот отступил на безопасное расстояние, и они с Ронином возобновили свой путь по Железной улице.

— Вот вам первый урок Шаангсея, — заметил Туолин.

Ронин оглянулся сквозь толпу. Женщина сидела с протянутой рукой, закрыв другую руку складками одежды. Губы у нее шевелились; глаза шарили по лицам прохожих. Ребенок плакал.

— Вы, наверное, шутите.

— Если я и преувеличиваю, то ненамного.

— И сколько же времени прошло?

— Чтобы построить город?

— Нет. Сколько длится война?

— Она бесконечна. Я не помню. Никто не помнит.

— Кто с кем воюет?

— Все против всех.

— Это не ответ.

— Тем не менее это правда.

Они сидели в таверне с невысоким потолком, за столом из толстых досок у самой дальней стены. Оставшуюся часть стены занимала широкая деревянная лестница на второй этаж.

Воздух был густо насыщен дымом и запахом горящего сала. Перед ними стояли тарелки с жареным мясом и вареной рыбой, сырыми овощами и неизбежным рисом. Чашечки с прозрачным рисовым вином, горячим и крепким, постоянно наполнялись, пока они ели при помощи длинных палочек. Еще на корабле матросы научили Ронина пользоваться этими необычными приспособлениями для еды.

— В этой войне участвуют все расы, — сказал Туолин, перед тем как отправить в рот очередной кусок.