Старик приложил руку к голове, словно она у него болела.

— Например, о том доме на улице Контрабаса.

Ронин уставился на него.

— Что?

— В сторону Нанкина.

— Но вы же сказали, что этот путь длиннее.

— Неважно. Вам все равно незачем туда идти.

Внутри у Ронина все похолодело.

— Почему?

— Потому что, — ровным голосом ответил старик, — в том доме никого нет.

Но на улице Трех Вершин свет еще не зажегся, и Ронину не пришлось останавливаться во мраке переулка, чтобы глаза привыкли к темноте.

Сумрак сгустился, и Ронин сразу почувствовал что-то неладное. Должен же быть хотя бы отсвет фонарей дороги Голубой Горы... даже из-за этого поворота... Он обнажил меч. Безмолвный и беспощадный, он двинулся вдоль сырой стены, огибавшей поворот.

Запах сырой рыбы, гнили и человеческих нечистот. Громкие скребущие звуки. Тяжелое дыхание. Хрип. Ронин застыл и напряженно прислушался. Не один человек. И не два. Больше. Точнее определить он не мог. А впрочем, какая разница! Кровь закипела в жилах. Слишком долго его меч оставался без дела. Сейчас Ронин жаждал битвы. Его не волновало, сколько людей поджидают его в темноте. Он двинулся вперед.

Вот они. Стоят, смотрят. Ронин быстренько подсчитал — времени мало, и надо еще подготовить тело к схватке. Боевое возбуждение не мешало ему, потому что за счет тренировок его организм сам по себе приходил в нужное состояние. Шестеро.

На земле лежал человек, а шестеро стояли над ним. Сверкнул массивный кривой клинок, а потом растворился в темноте. Но картина, отпечатавшаяся в мозгу, исчезла не сразу, и Ронин прокрутил ее еще раз. Это могло оказаться важным. Блеск клинка был не серебристым, а черным, с влажным оттенком. В сумерках красное выглядит черным. Кровь.

Он услышал слабый шум и пошел на него, потому что теперь он понял, что это было и что они этого не ожидают.

Скорость.

Он сделал молниеносный бросок. Раздался душераздирающий вопль. На камни мостовой со звоном выпал топор. Ронин специально метил пониже, чтобы вспороть противнику живот. Он поднял меч, отступив. Брызнул фонтан черной крови, вывалились влажные внутренности. Человек рухнул на мостовую.

Он уже бросился вперед, держа меч обеими руками, когда на него прыгнул второй противник; клинок просвистел в воздухе, и Ронин разрубил незадачливого вояку от плеча до пояса. Человек покачнулся и испустил дух еще прежде, чем грохнулся оземь. Тело дернулось и затихло.

Возбуждение все нарастало. Впечатление было такое, что по мере того, как его движения ускоряются, все вокруг замедляется. Боковым зрением Ронин заметил взлетевший топор и понял, что не успеет поднять меч. Поэтому он опустил клинок и дождался приближения полукруглого сверкающего лезвия, подлетающего к нему со свистом. В последнее мгновение он выбросил вверх руку в перчатке и схватился за лезвие. Шкура Маккона поглотила силу удара. Послышался изумленный возглас, и Ронин увидел округлившиеся от страха и удивления глаза противника.

Тогда он расхохотался, и его смех прогремел по замкнутому пространству переулка, отдаваясь грозным эхом от стен домов, сырых и покрытых какой-то слизью.

Топот бегущих ног, колыхание неподвижного воздуха, ругательства. В конце переулка показался наконец отсвет от фонарей дороги Голубой Горы. Ронин потер чешуйки на перчатке и вложил меч в ножны.

Он подошел к человеку, скорчившемуся на земле, опустился на колено и попытался нащупать пульс на шее.

Тот закашлялся. Он был темноволосым, с миндалевидными глазами. Странное выражение его лица даже при таком тусклом, неверном свете показалось Ронину знакомым.