— И с кем бы после ты хотела создать семью? Встречались ли на твоем пути такие мужчины?

Мысли путались. Я перебирала в памяти своих друзей, знакомых. Нет. Все они казались чужими, скучными, пресными. Торможусь на ярко запечатленном в подкорке образе Владимира Ивановича.

Могли бы мы построить с ним отношения?

Может, и могли… если бы между нами не маячил образ Ольги.

Черт… это просто утопия какая-то…

— Маш, тебе уже почти тридцать и нужно трезво смотреть на жизнь. Кому ты нужна, когда все нормальные мужики в этом возрасте при семьях.

— Ты утрируешь, ба, — вяло возражаю я.

Бабушка качает головой.

— При таком раскладе ты просто останешься одна. Да, отношения, будут, но, поверь моей жизненной мудрости, ничего путного из них не выйдет.

Ее слова камнем оседали где-то в районе желудка. Она мне про жизненную мудрость, а я ей про чувства. Про то, что я чувствую себя растоптанной и преданной. Про боль, которая поселилась где-то в районе груди и мешает спокойно дышать.

— Решай сама, но прошу тебя: не руби сплеча. Не дай чужой подлости разрушить собственное счастье.

Мне хотелось возразить, назвать десяток, причин, из-за которых я считала мужа, а не Веру Ивановну и Ирой, виновным по всем статьям. Ведь, именно он заварил все эту кашу. Из-за его слабости, похоти и даже дурости, наш брак стал казаться мне чудовищной ошибкой. Открыла рот и вместо этого выдохнула:

— И что же мне его простить? Сделать вид, будто ничего не было?

— Ну почему, — по губам бабушки расползлась плотоядная улыбка. — Пускай еще побегает, помучается в воспитательных целях. Глядишь, скинет с десяток кило.

Одними губами усмехнулась в ответ. Она в своем репертуаре.

После бабушкиного чая во рту остался пакостный привкус ее осуждения. Я вышла на улицу, сглатывая его терпкий вкус, как завибрировал смартфон. Сунула руку в карман жакета.

Кто бы сомневался — благоверный разыскивает.

Трубку брать не стала.

Из вредности.

Села в машину, положила голову на руль и устало прикрыла веки. Домой ехать не хотелось. Он опостылел мне до отвращения. Ненавижу…

Как же я ненавижу себя за слабость характера.

Почему не могу просто собрать вещи, детей и уйти? Родные поддержат меня, даже бабушка, несмотря на ее прямо противоположную позицию.

Внутри словно стоит какой-то блок или барьер, который удерживает меня на краю от скрупулезно обдуманного поступка. И ради чего?

Последний месяц нашей жизни сравним с медленным истязанием. Каждый день словно каторга, а выходные и вовсе бесконечная пытка. Причем, мучаюсь не я одна.

Сашу разъедает чувство вины. В попытке хоть как-то наладить отношения он пытается разговаривать. А меня корежит, и каждое его слово, каждое прикосновение — это очередная лицемерная попытка сказать заезженное «люблю». И тогда меня посещает едва ли цивилизованное желание ударить его. По-настоящему. Кулаком в нос, чтобы кровь брызнула в разные стороны. За то, что разрушил нашу семью, уничтожил доверие, растоптал наше счастье.

Я не знаю, каким образом из глубин подсознания выползали эти дикие желания, чудовищные эмоции, но в такие моменты я становилась противна сама себе и моментально закрывалась под маской арктического равнодушия.

Свекровь, чуя неладное, забрала детей на дачу. Мудрая женщина каким-то шестым чувством ощущала, что сейчас мне и Саше нужно побыть наедине.

Теперь у меня появился реальный повод не торопиться домой…

Словно отражая мои мысли телефон кармане снова завибрировал и я усилием воли заставила себя снова проигнорировать звонок, уставившись в лобовое стекло.

Телефон замолчал, а после жалобно оповестил о том, что пришло сообщение.