Ну что, победила не та лошадь? — спросила Клэр.　Угу.　Это очень плохо?　Узнаю в понедельник.　Не переживай… забудь.　Уже забыл, — сказал я.　

Я смотрел на строгое темное пальто, белую шапочку с пушистым помпоном, высокие блестящие сапоги, встретил взгляд больших серых глаз, дружескую улыбку. Как странно, что и меня кто-то ждет у весовой. Как необычно и чудесно, что сегодня мне не придется возвращаться с работы одному. Словно кто-то развел для меня огонь в холодном доме. Или посыпал мне клубнику сахаром.　

Заедем к моей бабушке, ладно? Мне нужно ее повидать, — сказал я.　

Старуха стала совсем плоха.　

Сидеть прямо она уже не могла и, совсем без сил, полулежала, откинувшись на подушки; даже глаза, казалось, устали бороться, а в потухшем　

взгляде больше не читался вызов: видно, физическая немощь сокрушила ее дух.　

Ты привел ее? — спросила она без всяких предисловий, не сказав даже «здравствуй».　

Напрасно я надеялся, что она ко мне переменится.　

Нет, — ответил я. — Я не привез ее. Ее след потерян.　Ты обещал найти ее.　Ее след потерян.　

Она закашлялась — слабо, негромко, но высохшие плечи затряслись. Бабушка на несколько секунд прикрыла веки, потом вновь открыла глаза и посмотрела на меня. Старческая рука поверх простыни дрожала.　

Оставьте деньги Джеймсу, — сказал я.　

Глаза вспыхнули — неярко, ненадолго — прежним злым упорством; старуха покачала головой.　

Тогда пожертвуйте на благотворительные нужды, — посоветовал я. — Например, на собачью больницу.　Ненавижу собак.　А как насчет спасательных шлюпок?　Ненавижу море. Меня всегда тошнило на море.　На исследования в области медицины?　Не очень-то она мне помогла, медицина.　Ну а как насчет того, чтобы оставить деньги какой-нибудь религиозной общине? — медленно спросил я.　Ты сошел с ума. Я ненавижу религию. От нее одни беды. Войны. Ни пенса они у меня не получат.　Чем я могу вам помочь? — спросил я, без приглашения усаживаясь в кресло. — Аманду я, конечно, не найду, но я мог бы сделать для вас что-то другое. Принести вам что-нибудь? Чего вы хотите?　Хочешь меня умаслить, чтобы я тебе деньги оставила? — спросила она; губы слабо дернулись в презрительной усмешке. — Не дождешься.　Я дам напиться издыхающей кошке, даже если она плюнет мне в лицо, — сказал я.　

Она раскрыла было рот, но от обиды слова давались ей с трудом.　

Да как… ты смеешь… ты!　А как вы смеете до сих пор думать, что я хоть пальцем пошевельну ради ваших денег?　

Старуха поджала губы в тонкую нить.　

Принести вам чего-нибудь? — снова спросил я спокойно. — Вы чего-нибудь хотите?　

Несколько секунд она молчала, потом с усилием произнесла:　

Уходи.　Хорошо, я сейчас уйду. Но сперва я хочу вам кое- что предложить. — Я сделал паузу и, не услышав возражений, продолжил: — На случай, если Аманда все же когда-нибудь найдется, почему бы вам не учредить для нее опеку? Найдите достойных опекунов, и пусть себе сторожат капитал Аманды до поры до времени. Сделайте такие распоряжения, чтобы воспользоваться основным капиталом ни ей… и никому другому, кто, может быть, станет… охотиться за ее состоянием… было невозможно. И чтобы проценты достались только Аманде, ей одной, и только через опекунов.　Где бы ни находилась сейчас Аманда, — продолжал я, — она всего лишь семнадцати- или восемнадцатилетняя девчонка и слишком молода, чтобы распорядиться такой огромной суммой. Ей нужны поводья. Оставьте ей деньги вместе с железными поводьями.　Это все? — спросила старуха.　Да.　

Она лежала передо мной безгласная, неподвижная.