Я знала, что когда-нибудь он обязательно выиграет! — воскликнула она, светясь от радости. — Знала! Молодец наш старичок.　Молодец, — согласился я.　Знаете, это его последний сезон. А потом — на заслуженный отдых. — Она похлопала его по шее и шепнула на ухо. — Все мы уже постарели, правда? Что поделаешь — жаль, но ничто не вечно. Все имеет свой конец, верно, старичок? Но сегодня у нас праздник.　

Я пошел в весовую и встал на весы, а в ушах у меня все еще звучали ее слова: все имеет свой конец, но сегодня у нас праздник. Десять лет у меня был праздник, но все имеет свой конец…　

Все во мне по-прежнему восставало против мысли о том, что для меня скоро все кончится, и особенно, что виной этому — Виктор Бриггс, но где-то в глубине души слабый росток смирения пускал свой первый листочек. Жизнь изменяется, все имеет свой конец. Да и сам я менялся. Я не хотел этого, но это происходило помимо моей воли. После долгого, спокойного плавания я теперь медленно дрейфовал по направлению к берегу.　

На этой неделе я, вопреки обыкновению, выиграл четыре скачки. Я был в отличной форме. Я выиграл заезд на аутсайдере. Мне предложили участие в пяти　

других заездах на следующей неделе. Это было наглядное подтверждение формулы «успех порождает успех». Все было прекрасно: казалось, мне　

улыбается весь мир. Всего неделя прошла с того дня, как я скакал на Рассвете, а настроение изменилось так, будто это было бог весть как давно.　

Со всех сторон звучали поздравления. Мои сомнения мигом улетучились. Если бы меня спросили в тот момент, не собираюсь ли я бросать жокейское ремесло, я бы ответил: «М-м, да… лет через пять».　

Но об этом меня никто не спросил. Никто и не предполагал, что я могу расстаться с конным спортом. Никто, кроме меня.　

Джереми Фоук сдержал свое обещание и приехал на следующее утро. Он протиснул свое аистиное тело в дверь и прошел за мной в кухню.　

Шампанского? — спросил я, вынимая из холодильника бутылку.　Ээ… да ведь сейчас только десять… — замялся он.　Как-никак четыре победы. Такое не каждый день бывает, — сказал я. — А может, кофе хочешь?　Ээ… вообще-то, ладно… выпью шампанского.　

Он сделал первый глоток с таким видом, будто　

совершал тяжкий грех, и я подумал, что, несмотря на все свои хитрости, в душе он все же остается конформистом.　

Вопреки обыкновению, сегодня Джереми попытался придать одежде небрежность. На нем была шерстяная клетчатая рубашка, вязаный галстук и новый голубой свитер. Наверное, мой вид — расстегнутые воротнички и манжеты, небритый подбородок — внушил ему ужас, но виду он не подал. Как всегда, собираясь с мыслями, он обвел взглядом всю комнату, начав с потолка.　

Ты видел… э… Джеймса Нора?　Видел.　

Я усадил его за кухонный стол на кожаный диван и, взяв бутылку, сел рядом.　

Он наслаждается семейным союзом в Камден- Хилле.　О! — сказал Джереми.　

Я усмехнулся.　

Однажды миссис Нор без предупреждения нагрянула к нему. Раньше она там не бывала. А тут увидела дружка Джеймса и поняла, что ее сынок — гомосексуалист.　О! — воскликнул Джереми, до которого наконец дошло что к чему.　

Я кивнул.　

Так что на потомство рассчитывать не приходилось.　Вот почему она вспомнила об Аманде. — Он вздохнул и снова отхлебнул шампанского. — А ты уверен, что он гомосексуалист? Он что, сам это сказал? 　Считай, что так. Понимаешь, я гомосексуалистов знаю — сам когда-то жил у такой парочки.　

Смутившись, Джереми уткнулся носом в стакан, а я подумал о Данкане и Чарли, у которых жил целых три года. Чарли был старше Данкана — взрослый человек сорока с лишним лет, обстоятельный, трудолюбивый и добрый.