Отложив карточку в сторону, Акулов просмотрел весь подъезд. Другие жильцы интереса не представляли. Разве что кто-то сдал квартиру — но Андрей был почему-то уверен, что Иван не стал бы тратиться на аренду жилья. Так что или «человечек» все наврал, или беглец прячется под крылышком студентки.

Посетив дом, Акулов информацией не разжился. Жильцы, которые не побоялись открыть дверь и были готовы отвечать на вопросы, затруднялись сообщить что-либо ценное. Человека с внешностью Ивана никто припомнить не мог. В десятой квартире проживала большая семья, главу которой рано по утрам забирала машина, позже жена отвозила в школу детей, а старики гуляли вокруг дома или, в хорошую погоду, грелись на лавочке. Жиличку двенадцатой мало кто знал. Её мать работала в троллейбусном парке, умерла от болезни. Девушка где-то учится, собой невидна, одевается скромно, внимания соседей не привлекает. Бывают ли у неё гости — никто определённо сказать не мог.

Акулов съездил домой пообедать. Матери не было, еду готовил сам. Суп из пакета, пельмени — не было настроения делать что-нибудь вкусное. Позвонил сестре:

— Как дела?

— Выздоравливаю.

— Юрка дома?

— Работает.

— Я вечером заскочу.

— Когда ждать?

— Постараюсь пораньше.

Только положил трубку, как на пейджер пришло сообщение. Искал дежурный по управлению, просил срочно выйти на связь. Срочно не получилось: оба телефона дежурной части были заняты. Иногда, сквозь быстрые гудки, слышались голоса. Гунтере, медленно и уныло, читал какую-то сводку. Когда удалось пробиться, пейджер принял повторное сообщение.

— Арвидас, это Акулов! Что там у нас?

— Т-труп на ул-лице Заповедной….

Василий Губащенко, местный ворюга и наркоман. Иногда он «постукивал» Волгину, а в прошлом месяце, под нажимом сотрудников Управления собственной безопасности, дал показания на Волгина и Акулова, уличая их в том, что они отпустили задержанного преступника. Сергея и Андрея тогда потрепали в городской прокуратуре, но ничего доказать не смогли.

Теперь Губащенко был мёртв.

Вместе с мачехой Василий занимал одну комнату в двухэтажном бараке, некогда отстроенном пленными немцами. Для жилья наркомана она смотрелась пристойно: чистенько, занавески на окнах, мебель исправная.

Труп лежал на диване, наискосок, пятками доставая до пола. Лицо было спокойно, глаза закрыты. Прилёг — и не проснулся. Внешние признаки насильственной смерти отсутствовали. Скорее всего, «передознулся». Или в героин оказалась подмешана какая-то гадость, но это только эксперт сможет определить. Если сможет. И если станет.

За столом скучал молодой участковый. Больше никого в комнате не было.

Акулов пролистал паспорт покойного. Оказывается, девятнадцать лет ему было. Сколько же времени он сидел на игле, если смотрелся на полный тридцатник?

— Что говорят? — спросил Андрей участкового.

— Мачеха его вчера вечером к крёстной ушла. Он здесь оставался. Сегодня утром пришла — уже холодный. Говорит, не трогала ничего, так и лежал…

— Когда она пришла?

— Часов в десять. Пока до нас дозвонилась, пока я приехал…

— А сейчас она где?

— У соседей. Бухает, наверное. Я приехал — она уже вдатая. Кричит, кормильца убили.

— Убили?

Участковый пожал плечами, потом высказал предположение:

— Её тут кто-то надоумил, что за убитого положена компенсация. Вот она и надрывается…

Из коридора донёсся плач. Голос быстро приближался, и только Акулов повернулся к двери, как в комнату вошла женщина.

Впрочем, назвать её женщиной можно было очень условно.