— Я все равно не стану вашим поклонником.

Но, обнажая меч, чтобы посвятить в рыцари Уильяма Уоллеса, опустившегося перед ним на одно колено, Роберт понимал всю силу и значимость этого жеста. Поймав ненавидящий взгляд лорда Баденоха, стоявшего над ним на платформе, он увидел, что и Комин сознает это.

Всю весну и удушливо жаркое лето Англия готовилась к войне. Из дворца во все стороны летели королевские приказы, призывающие мужчин на службу, от знатных лордов со своими дружинами до последнего бедного пехотинца в шерстяной тунике с охотничьим ножом. По всему королевству собирали арбалетчиков. На службу призвали даже охотников из Шервудского леса, и вербовщики исколесили вдоль и поперек всю северную Англию и графства покоренного Уэльса, набирая воинов для участия в конфликте. В результате повестки о призыве в пехоту получили более двадцати пяти тысяч мужчин, включая большой контингент стрелков из длинных луков из Гвента.

Фермеры откладывали в сторону плуги, а кузнецы — молоты, чтоб взять в руки оружие. Молодежь, привлеченная обещанием высокого жалованья, с охотой шла на службу, вооружившись луками и стрелами. Штопались дублеты, шлемы очищались от ржавчины, латались кольчуги и точились мечи. В разгар лета на марш выступили валлийские пехотинцы, двигаясь нескончаемой вереницей вдоль побережья и переваливая через горные массивы Кадер Идриса и Сноудона, медленно, но неотвратимо приближаясь к Карлайлу и северной границе. Королевские чиновники наведывались в лабазы, пивоварни и на рынки, чтобы запастись пшеницей и овсом, закупить бочки с вином, пивом и солониной. Прочие припасы должна была поставить Ирландия. Торговые моряки Пяти портов работали не покладая рук, готовя корабли в Дувре, Рае и Хайте для транспортировки провизии. В Ла-Манше была организована морская блокада, чтобы не дать какому-нибудь французскому судну прорваться к шотландскому побережью. После неудачной кампании во Фландрии королю Эдуарду удалось заключить перемирие с королем Филиппом, но он все равно решил не рисковать. В конце концов, его воинственный и вероломный кузен и раньше имел обыкновение нарушать соглашения.

Все это время, пока готовились припасы, амуниция и вербовались солдаты, английские клирики тоже не теряли времени даром, раздувая пламя ненависти. В городах и деревнях по всей Англии именем Уильяма Уоллеса пугали детей, а взрослые приходили в ярость, слушая рассказы о том, как этот зверь в облике человеческом насиловал монахинь и ради развлечения пытал священников. Его налет на Нортумберленд оброс самыми невероятными подробностями. Говорили, что однажды кровожадные скотты заперли две сотни учеников в школе к Гексхаме, а потом подожгли здание. Говорили, что Уоллес смеялся, глядя, как в огне погибают дети. Его именовали не иначе как трусом, гнусным разбойником и убийцей. В Лондоне чучело Уоллеса, обряженное в короткую тунику горца, сожгли под восторженные вопли и улюлюканье взбешенной толпы.

По всем графствам разносился набатный звон, призывающий к оружию, и король Эдуард перенес свою резиденцию в Йорк. Здесь он выжидал, с непроницаемым выражением лица и в угрюмом молчании. Враждебность его баронов, вызванная развязанной им войной в Гаскони, улетучилась после сокрушительного поражения, нанесенного войскам Варенна и Крессингэма. Доблестные мужи Англии объединились в стремлении уничтожить Уоллеса и его армию крестьян, отомстив за гибель друзей и родичей, павших в бою на болотистых лугах у стирлингского моста. Повстанцы приходили и уходили, мятежи вспыхивали и гасли. Не в первый раз английская армия терпела поражение в бою, но масштаб этого разгрома поверг в шок даже бывалых ветеранов. Погибли тысячи пехотинцев и лучников, но вместе с ними пали и сотни рыцарей. Никто не требовал выкупа, никто не предлагал произвести обмен пленными.