|
Часа в три мы разбудили лошадь и снова тронулись. Кучер предложил мне взобраться к нему на облучок, но я уже некоторое время мечтал о кебе и полез внутрь. Мы посещали, надеюсь, методично подчеркнутые им адреса один за одним. Короткий зимний день подходил к концу. Иногда мне кажется, что я знал лишь эти дни, и особенно тот чудный миг, когда все вот-вот погрузится во тьму. Адреса, которые он подчеркнул, или точнее пометил крестом, как делают нормальные люди, один за другим оказывались бесполезными, и один за другим он перечеркивал их диагональным штрихом. Позже он показал мне газету, посоветовав ее сохранить, чтобы наверняка не заглянуть снова туда, где уже был. Несмотря на закрытые окна, скрип неба и уличный шум, я слышал, как он одиноко пел на облучке. Похоронам он предпочел меня, факт, который трудно переоценить. Он пел: Она вдали от земли, где ее юный герой, — единственные слова, которые я запомнил. На каждой остановке он слезал с облучка и помогал выбраться мне. Я звонил в дверь, к которой он меня направлял, и изредка исчезал внутри. Я помню то странное чувство — вокруг меня снова дом, столько времени спустя. Он поджидал меня на тротуаре и помогал забраться в кеб. Меня тошнило от кучера. Он взгромоздился на облучок и мы вновь тронулись. В какой-то момент произошло вот что. Он остановился. Я стряхнул с себя апатию и приготовился вылезать. Но он не подошел открыть дверь и предложить мне руку, потому я был вынужден вылезти сам. Он зажигал фонари. Я любил керосиновые фонари с фитилями, несмотря на то, что, если исключить звезды, это был первый узнанный мною свет. Я спросил у него, не могу ли я зажечь второй фонарь сам, поскольку один он уже зажег. Он передал мне коробок спичек, я распахнул выпуклый стакан, зажег фитиль и тут же закрыл, чтобы огонек горел ровно и ярко в уютном домике, укрытый от ветра. Я доставил себе эту радость. При свете этих фонарей мы не видели ничего, кроме смутных очертаний лошади, зато другим было видно издалека два желтых огонька, медленно плывущие в воздухе. Когда экипаж поворачивал, был виден глазок, красный или зеленый, как придется, выпуклый ромб, чистый и четкий, словно цветная стекляшка.
После того, как мы посетили последний адрес, кучер предложил отвезти меня в отель, где, он знал, мне будет удобно. Вполне разумно, кучер, отель, убедительно. С его рекомендацией я не буду нуждаться ни в чем. Все удобства, сказал он, подмигнув. Я переношу эту беседу на тротуар перед домом, из которого только что вышел. Я вспоминаю лошадиный бок aiaeue и сырой при свете фонаря, облаченную в шерстяную перчатку кучера на двери. Крышка кеба была вровень с моей шеей. Я предложил выпить. Целый день лошадь не пила и не ела. Я напомнил об этом кучеру, тот ответил, что его скотина не примет пищи, пока не возвратится в стойло. Стоит ей съесть что-нибудь во время работы, если это только не яблоко или сухарик, у нее начинаются боли в желудке и колики, которые пригвождают ее к месту и могут даже убить. Поэтому, когда по той или иной причине он упускал ее из виду, ему приходилось связывать ей челюсти тряпкой, чтобы она не пострадала от добродушных прохожих. После нескольких глотков кучер пригласил меня оказать ему и его жене честь — провести ночь в их доме. Он находился неподалеку. Припоминая свои тогдашние ощущения, я теперь прихожу к выводу, что весь день они занимался ничем иным, как кружил возле своего жилища. Они жили над конюшней, с заднего двора. Идеальное место, я был бы им доволен. Представив меня жене, необычайно толстозадой, он нас покинул. Ей, очевидно, было неловко наедине со мной. Я мог ее понять, в подобных ситуациях я особых церемоний не развожу. Нет смысла им следовать или пренебрегать ими. Так уж лучше пренебречь. Я сказал, что спущусь в стойло и буду спать там. Кучер возражал. Я настаивал. Он привлек внимание жены к пустуле на моей макушке — из вежливости я снял шляпу. Ее надо удалить, сказала она. Кучер назвал доктора, которого высоко ценил за то, что тот избавил его от затвердения седалища. |
