— Ты что?! — испугалась девушка. — Не вздумай.

— Ладно, потом скажем… Любимая, отныне ты моя жена, — обнял, прижал к груди, и Дарима, согретая, обласканная, вроде успокоилась. — Я уже в школе любил тебя. Помнишь, как мы в бараньи лодыжки играли?..

— Помню… — дрожкими пальцами, боязливо и неловко погладила Елизара по разметанным, всклоченным кудрям, и парень, ухватив холодную ладонь, прижал к воспаленному жаркому лбу. — Помню, ты подарил мне цветные карандаши, и я нарисовала белую степь, зеленую березу, овец…

— Художница… — улыбнулся Елизар и, не совладав с затомившей тревогой, неожиданно спросил. — А Бадма тебя любит?

— Любит, — прошептала девушка и, отвернувшись от Елизара, уставилась в таинственную белую степь.

— А ты? — напрягся Елизар, цепко вглядываясь в ее глаза, в которых мерцал рассеянный небесный свет.

— Не спрашивай… Я же с тобой… Бадма добрый… — хотела что-то прибавить, но промолчала, отчего в душе Елизара осел горьковатый осадок, — Не переживай, я же с тобой… А ты не бросишь меня?

— Глупая ты, Дарима, — повеселев, со смехом пал навзничь, увлекая за собой девушку. — Милая ты моя…

— Не надо, не надо!., не говори ничего!., молчи, молчи!.. — беспамятно зашептала Дарима, неистово обнимая, словно желая слиться с Елизаром на веки вечные.

Пока ворковали голуби, словно греясь на вешнем солнопеке, пока нежились и ластились друг к другу, закатился за далекую березовую гриву ясный месяц, и степь ослепла, оглохла, лишь слышался старческий скрип березы-вековухи, похожий на сухой, приглушенный кашель, да пугал посвист крыльев — незримые, скользили над ними летучие мыши. Когда, разгребая крылами ночь, обдавая возлюбленных зловещим холодом, плыла у самой земли белая лунь-мышатница, Дарима чуяла, как обмирает на ее плече Елизарова ладонь…боялся: летучая мышь, падкая на белое, кинется ему на спину, обтянутую светлой нейлоновой рубахой…и девушка с материнской заботливостью укрывала его пиджаком, кутала лицо крыльями волос, пахнущих степным ветром.

* * *

Летняя ночь — птичий сон, сладкий вздох: вот уже засинел восточный край неба, и с трав поползла холодная тень; Дарима убрела в степь, срывая белые цветы-спички, сплетая венок, а Елизар, любящий глазами, зарился на юную стать; но когда дева, увенчанная белыми цветами, вернулась, неожиданно увидел иссякшее, с голубоватыми кругами у глаз, печальное лицо Даримы, белеющее среди смоляных волос, разметанных по плечам; и опять вина заскребла Елизарову душу, и опять, обнимая зябко вздрагивающую девушку, клялся и божился любить ее весь век.

Елизара стало мутить, — не то похмельная, не то шальная, затомилась голова, и чудилось, плесни на нее, раскаленную, звонкую, ковш студеной воды, и она со змеиным шипением лопнет. Можно поправить голову…чем зашибся, тем и лечись… можно пойти на гурт, похмелиться, но он и вообразить не мог, какими глазами посмотрит сейчас в глаза своему дружку Баясхалану, как заговорит со старым Галсаном; и опять приступило к самому горлу злое раскаянье: ох, парень, парень, не спьяну бы эдакую радость, не с налету и наскоку, не украдом, а то ведь галопом… гоном погнал распаленных коней; и все же… все же иссякла счастливая ночь, и Елизар глянул на Дариму, сидящую рядом, пал на колени и, сжимая ладонями ее лицо, заполошно шепча, что лишь она, люба, судьбой дарена, и лишь смерть их разлучит.

И верил и не верил паренек своим клятвам и суматошной божбе…сомнение больно сосало душу… а потому, боясь встретиться взглядом, суетливо распрощался и, кутаясь в мятый, зазеленевший пиджак, торопливо пошел, затем вдруг обернулся и долго, виновато глядел, как девушка хлынцой, скорбная и ссутуленная, уезжала от роковой березы на вороном коне, держа за повод сивую кобыленку.