* * *

После полудня убрел на гурт, но, убоявшись казаться на глаза хозяевам, покружил возле кошар, и неожиданно столкнулся лицом к лицу с Даримой; стал умолять, чтобы пришла, на что девушка молча кивнула головой. На исходе дня настороженно переступила исшорканный порог избенки; пришла под самые потемки, когда у Елизара, весь день напролет лежавшего в лежку, все жданки вышли, когда уже все окошки провертел тоскующими, одинокими глазами и устал заклинать и звать ее. Девушка ступила через порог, и избенка осветилась белой луной, широко раздвинулась, вместив вчерашнюю ночную степь, гребень увала, березу-вековуху.

Неделю тайком хаживала дева к Елизару, и давно небеленая, облупленная избушка уносилась со скучной земли в дивную страну, где обласканная солнечными лучами, орошенная теплыми дождями отца-неба, в любовных грозовых страстях мать сыра земля испокон веку рожала плоды; но по младым и беспечным летам парень вроде и не ведал о том, думушку такую не держал в разудалой голове, что ликование разбуженной плоти, засевающее семя в целинную и щедрую утробу здоровой девы, взойдет спелым колосом, нальется сочным плодом, — не все коту масленка, будет и Великий пост, придет расплата, и нужно будет по-мужичьи решать и венец принимать. Нет, ни о чем душа безбожная не печалилась, ни о чем дурная головушка не ныла. Всякий вечер нетерпеливо и маетно прислушивался Елизар к скрипу калитки, карауля зазнобу, коя о бабьем пока не заикалась; и если Дарима не приходила вечером, от тоски бродил из угла в угол, готов был на стенку лезть, но бежать на гурт, где летовала девушка, боялся. Он не жил обыденно, не брел изо дня в день, а летел в горячем, свистящем вихре. Когда падал перед ней на колени, сжимал ладонями склоненное долу лицо и шептал, шептал журчащие слова, Дарима с молчаливым и непроходящим удивлением, с невеселой лаской перебирала пальцами его ржаные вихры, не пугая заглядом в завтрашний день.

И хотя вокруг затянуло тревожным сумраком, они, справляя любовный глухариный ток, оглохли, ослепли в страсти, не слышали суды-пересуды и ни с какого бока-припека не ждали беды; мало ли холостежи в деревне любится, шатается до зари, посиживает в лодке у дремотного озера, таится в укромах, клянясь любить до гроба. А уж морок сгущался над беленькой избенкой, утонувшей в дурнопьяной траве-лебеде и крапиве…

В один из вечеров, когда Елизар… благо, одетый… сомлело нежился на койке, а Дарима теребила, закручивала на палец и без того витой Елизаров чуб и, неговорливая, думала вязкие думы, пытливо поглядывая на суженого, вдруг кто-то со всей осерчалой моченьки заколотил в ставень. Молодые притаились, выжидая, что незваный, нежданный гость постучит, постучит да и отчалит не солоно хлебавши; но стук, еще более резкий, настырный, не прекращался, и Елизару, хоть и отговаривала Дарима, пришлось подняться с лежбища, выйти в сени, спросить, а потом отодвинуть деревянную щеколду. В избенку ввалился хмельной и злой Галсан, и, долго не чикаясь, стегнул сыромятным бичом по Елизаровой спине, потом замахнулся на дочь, но тут уж самочинный зятек, не помня себя, кинулся к чабану, перехватил руку в запястье и, стиснув, пригнул книзу. Галсан, матюгаясь на чем свет стоит, захлебисто мешая русские и бурятские слова, брызгая слюной, рвался из Елизаровых рук, а потом, обмякший, обессиленный, повалился на стул.

— Ай-я-я-яй, пошто худо делал?! — зацокал языком, когда залитые злом и вином, помутневшие глаза разъяснели. — Пошто наша депка обманывал?!

— Почему обманывал?! — взвился Елизар. — Никто ее не обманывал.

— Пошто моя ничо не сказал?! Ай-я-яй!.. Папка твоя большой мне тала, ты пошто худо делал?!

— Чего я худого сделал?! — горячился и Елизар. — Я ее люблю. Мы поженимся… Может, завтра пойдем в сельсовет и распишемся.

— Так, паря, никто не делат.