— Так, паря, никто не делат. Сперва наша депка увел…

— Почему увел?! — спорил осмелевший Елизар. — Почему увел?! Что она, телка, на поводу уводить?!

— Пошто отец, мать не говорил?

Самозваный зятек, убегом или скрадом умыкнувший зазнобу, виноватился, оправдывался, горячо толковал про любовь и свадьбу. Опамятовав, заговорила и Дарима, до этого стоявшая возле печи, не живая, не мертвая, стиснувшая ладонями свои полыхающие щеки; она говорила по-бурятски и, похоже по голосу, умоляла, отчего отец и жалобно, и раздраженно морщился, пытался ее оборвать, а потом, сплюнув на пол, вылетел из избы, широко, пинком, распазив дверь.

Выйдя следом, чтобы наглухо запереть калитку и сенные двери, Елизар усмотрел, как Галсан, оборачиваясь, грозя пальцем, глухо по-бурятски ругаясь, отвязал от приворотной вереи сивую кобыленку…на ней Елизар гарцевал в пьяную ночь… и, забравшись в седло, сразу же ходко порысил по стемневшей улице. Елизар проводил его до отворота замороченным взглядом, потом осмотрел деревенскую улицу, глухо затаенную, в потемках которой зрела беда.

— Чего он накинулся-то?! — наивно спросил Елизар, вернувшись в избенку. — Я же ему по-русски сказал, что у нас все серьезно, не просто так, что мы хоть завтра распишемся в сельсовете.

Дарима отчужденно пожала плечами. Если русская дева после эдакой отцовской хулы и выволочки ударилась бы в рев, улилась бы слезами, Дарима же слезинки не сронила, но сидела, онемевшая, возле стола с неубранной посудой, уставясь в ночное окно обмершими в печали, угасшими глазами. Долго тормошил ее Елизар, долго обласкивал, прежде чем та чудом ожила, заговорила.

— Да ладно, — отчаянно махнула рукой: снявши голову по кудрям не плачут, хотя глаза заволакивала темная, недвижная тоска. — Отец понял…

— Чего понял?

— Понял, что мы любим друг друга. Ты же не разлюбил меня?..

— Спрашиваешь…

— Не знаю… Ахэшка, — эдак на бурятский лад звала она брата Баясхалана, — написал из армии, чтобы я с тобой не водилась. Обиделся… Эх, и почему ты бурятом не родился?!

— Может, мне в бурята переродиться?! — занервничал Елизар. — А может, я в прошлой жизни бурятом был?! По буддийски, инкарнация… Хотя в еврея легче переродиться, — обрезался, Талмуд и Тору почитал и… Какая разница — русский, бурят?! Скоро не будет ни русских, ни бурят, ни евреев, ни армян — сплошные люди мировые. И в паспорте не будут метить нацию… Мой брательник по пьянке пел… — Елизар улыбнулся, вспомнив потешного брата. — Я в Америке бывал, кое-что я там видал: там и русский, и бурят по-английски говорят. Так вот… А потом, сколь русских с бурятами породнились.

— Не так уж много. Наши парни русских девок брали, а ваши редко женились на бурятках. Крещенные, те и вовсе с бурятами не роднились, — мы же иноверцы.

— А западные, усть-ордынские буряты — сплошь крещеные…

— Какие они крещенные?! Одна слава, что крестились. Шаманисты…

— Да, бурятки редко за русских выходили… Но теперь, слава богу, другие времена, теперь всё можно: русский, бурят — хама угэ, лишь бы друг друга любили.

— Может быть… — вздохнула она. — Давай я тебя научу по-бурятски говорить.

— А что, можно. Я уже мало-мало толмачу: би шаамда дуртэ-эб… Переведи.

Дарима засмеялась над его корявым говором.

— Я тебя люблю.

— Или, шы намэ талыштэ.