— Ты меня поцелуешь.

— Целуй.

Дарима обняла и звучно поцеловала в щеку.

— Начнем учиться.

— Потом, — Елизар привлек девушку. — Иди ко мне, и ни о чем не думай, не переживай. На всех не угодишь, и на всякий роток не накинешь платок.

Он потянул девушку на всклоченное лежбище, но… как ни умолял, как ни обижался, Дарима собралась и ушла… чтобы явиться на другой вечер, чтобы в глухих и теплых избяных сумерках истаяла в ласках, заспалась томящая тревога.

А уж по деревне азартно, с шумным интересом ползала молва.

* * *

Коль молодые не прятались по заугольям и под вечер, случалось, в обнимочку бродили у дремлющего озера либо на лодочке катались… не гребли, а целовались… а потом ходили в кино на вечерний сеанс, вот и заворошилась сплетенная колготня, засудачили кумушки, вечные держатели деревенского лада, перемывая косточки Елизару с Даримой. Дальше больше, и Елизарова родня прочуяла и толковала: мол, Елизар Калашников с ума сдурел, сошелся с Галсанкиной дочкой и собирается жениться, и что нонче деется на белом свете. Живущая в соседней избе тетка Ефимья, старуха сердитая, в древлей вере крепкая, всполошилась, стала выговаривать дикошарому племяшу, когда тот привычно завернул к старухе отобедать. Елизар на каникулах прирабатывал монтером связи.

— Все монтеришь, лазишь по столбам? — повела издалека, налив в миску окуневую уху.

— Знаешь, тетка Ефимья, загадку? — Елизар пребывал в шутейном настроении. — Вот отгадай, что за птица: летит, пищит, когтями машет?

— Отчепись ты от меня, пустобрёх, — досадливо отмахнулась старуха, как от надоедливой мошки.

— Ну кто: летит, пищит, когтями машет? Что за птица?.. Слабо?.. Да монтер же! Монтер со столба упал… — одиноко засмеялся; тётка же смотрела на него, гадая: хворый або дурковатый.

— Запищи-ишь скоро… и крылами замашешь, — осекла его смех тетка Ефимья и сразу же подвернула разговор к болящему. — Худларить ты, гляжу, парень, большой мастак, чо и баить, а ты подумал своей непутной головой, какой грех на душу берешь?

— Ты об чем, тетка Ефимья? — невинно захлопал белесыми, телячьими ресницами, конечно же, смикитив, куда клонится разговор.

— Да все об том, душа твоя фармазонья, что сбеглишь собачью сладил, без венца Божия девку с пути сбил. Ох, накажет тебя Боженька, ох накажет!.. Сбил ее с панталыку, пузо нагуляет, принесет в подоле, Галсанка-то тебя, однако, по головке не погладит. Ты чо же это девку баламутишь?!

— Всё-то вы знаете, — Елизар стал хлебать реже, не подымая глаз от миски, болезненно чуя, как разгорелись уши, и жар хлынул по щекам.

— Дак уж все уши прожужжали. Одне и разговоры теперичи в деревне. Родню-то всю переполошил.

— А им-то какое дело до моего тела, — огрызнулся языкастый племяш. — Что вы все лезете?!

— Уж на что буряты без Христа в голове, и те совесть имеют, и те видят блуд ваш. Срам-то какой, знали бы твои родители.

— Я уже не маленький, молоко обсохло на губах.

— А ты не зубаться с теткой, норки-то не раздувай, — не ис-пужаешь, а лучше послухай, что тебе добры люди говорят, раз толмач угы.

— Надоело слушать, сам с усам, своя голова на плечах.

— Во-во, голова-то с овин, да в овине клин. Только тепку и носить да девкам полоротым ум мутить. Больше у тебя ни на чо толку нету.

— Что вы ко мне пристали?! Я, может, жениться хочу.

— Сперва надо было жениться, а потом сходиться. Не мог по-божески…

— Женюсь, не поздно.