— Бедн Шелк!

Он улыбнулся птице.

— Возможно, хотя в то время я так не думал. Я горевал о смерти мамы, но не верил, что когда-нибудь буду жалеть себя. У меня были книги, друзья и достаточно еды. Но вот сейчас я действительно отклонился от темы.

И, возвращаясь к ней, я нашел в шкафу эту игрушку. Я пробыл в схоле шесть лет и сомневаюсь, что хотя бы раз видел ее за те годы, что учился. И вот опять она! Я завел ее, танцоры снова затанцевали и заиграла музыка в точности как тогда, когда я был маленьким мальчиком. Они танцевали под мелодию «Первый Роман», и я никогда не забуду эту песню.

Рог кашлянул:

— Иногда Крапива со мной говорим об этом, патера. Ну, что будем делать, когда вырастем.

— Мы с Крапивой, — рассеянно поправил его Шелк. — Очень хорошо, Рог, и вы оба вырастите намного быстрее, чем думаете. Я буду молиться за вас обоих.

Но я собирался сказать, что тогда заплакал. Я не был на ее похоронах; был не в состоянии приехать даже тогда, когда ее гроб опускали в землю. И вот я заплакал, потому что мне показалось, что для танцоров время вообще не прошло. Они не могли знать, что мужчина, который завел их сейчас, был тем самым мальчиком, который заводил их в последний раз, или что женщина, которая купила их на Часовой улице, умерла. Ты следишь за тем, что я говорю, Рог?

— Думаю, что да, патера.

— Просветление — то же самое для всего витка. Время останавливается для всех остальных. Но ты находишься вне времени, и с тобой разговаривает бог. Для меня этим богом стал Внешний. Не думаю, что я сказал много о нем, когда говорил в палестре, но в будущем я буду говорить о нем очень много. Сегодня в полдень майтера Мята сказала мне кое-что такое, что останется со мной навсегда. Она сказала, что Внешний не похож на других богов, тех, которые заседают в Главном Компьютере; что никто, кроме него, не знает, что у него на уме. Майтера Мята — не только очень скромная женщина, но и очень мудрая. Я не должен забывать это, иначе первое не даст мне увидеть второе.

— Хорош дев!

— Да, и огромная доброта. Скромность и чистота.

— Просветление, — сказал Рог. — Твое, патера, я хочу сказать. Это из-за него кое-кто пишет на стенах: «Шелка в кальде»?

Шелк щелкнул пальцами:

— Как хорошо, что ты это упомянул — я собирался спросить тебя об этом. Я же знал, что кое-что забыл. Кто-то написал «Шелка в кальде» мелом на стене; я видел это по дороге домой. Это ты?

Рог покачал головой.

— Или один из других мальчиков?

— Не думаю, патера, что это сделал один из нас, мальчишек. Надпись есть в двух местах. На лавке с дешевыми платьями и на Шляпной улице, на стене того дома, в котором живет Хлопчатник. Я видел обе, и они находятся достаточно высоко. Я мог бы написать ее, ни на что не вставая, и Саранча мог бы, но он говорит, что нет.

Шелк кивнул себе:

— Тогда я думаю, что ты прав, Рог. Это из-за просветления. Или, скорее, из-за того, что я кому-то рассказал об этом и меня подслушали. Я рассказал нескольким людям, включая тебя, и, возможно, не должен был.

— А на что это похоже, патера? Кроме того, что все остановилось, как ты сказал.

Часы тикали на камине, и Шелк молча сидел, в сотый раз обдумывая переживание, которое к этому времени он так часто прокручивал в голове, что оно стало похожим на сглаженный водой камень, отполированный и плоский.

— В тот момент я узнал все, что когда-нибудь доподлинно должен был узнать, — наконец сказал он. — На самом деле я ошибся, называя это моментом — я находился вне времени. Но, Рог, — он улыбнулся, — сейчас я внутри времени, как и ты.