— Ты очень рассчитывал на Алоизиуса, не так ли? Как и на Генри Шерлока…

— А-а, Генри. — Джек стал рассматривать свои руки, поворачивая их в разные стороны, внимательно изучая ногти. И все это для того, чтобы сдержаться. Это было нелегко: прошлое слишком свежо в памяти. Но надо покрепче держать себя в узде. Все будет зависеть от того, найдет ли он последние недостающие кусочки мозаики и сложится ли вся картина, прежде чем он начнет действовать, прежде чем сможет дать Киппу ответы на вопросы, которые тот жаждет получить. Он однажды уже подверг Киппа опасности, второй раз этого не сделает.

— А как поживает мой хороший друг и защитник, Кипп? Процветает, не так ли?

— Что? — неожиданно встрепенулся Кипп. — Я не понимаю твоего тона. Ты хочешь сказать, что он тебе не друг? Боже, Джек, да ты мог умереть в ту ночь, если бы не Генри Шерлок. Он всегда был твоим другом.

— Ты именно так и думал, Кипп. — Джек посмотрел на друга и увидел, что тот смущен.

— Да, я так думал. Твой отец сошел с ума, Джек. Он в любой момент мог передать нас судье, даже после того, как ты ему обещал выполнить его приказ. Генри спас тебе жизнь, спас жизнь мне и всем остальным.

У Джека заиграли желваки.

— Неужели?

Кипп почесал подбородок и посмотрел на Джека:

— Разве не так? В чем дело, Джек? Что тебе известно? Я же вижу, что ты что-то от меня скрываешь.

Джек не стал отвечать. Он и так сказал слишком много. Ему не нужна ничья помощь. Он уже прошел через это. Это его схватка, и только его.

Ему надо еще задать всего один вопрос, чтобы понять, не одержим ли он, решить, чувствует ли его друг хотя бы частично то, что чувствует он.

— Я хочу тебя кое о чем спросить, Кипп. Расскажи мне о нашем хорошем друге Генри. О нашем дорогом, тихом, почти незаметном друге. Ты можешь его описать? Ты знаешь, какого цвета у него глаза, сколько ему может быть лет? Есть ли у него друзья, семья? Или он просто часть Колтрейн-Хауса? Неприметная, как, например, дверь или стул, который стоит в углу с незапамятных времен? Неужели мы так к нему привыкли, что не задаемся вопросом, почему он остается в Колтрейн-Хаусе?

Кипп наморщил лоб.

— Черт побери, Джек, почему у меня внезапно возникло чувство, будто ты не доверяешь мне? И мне вдруг пришло в голову, что ты давно в Лондоне. Я кое-что заметил. Речь о твоей одежде, Джек. Она явно лондонского покроя. И за неделю такого не сошьешь. И вот еще что. Ты не спросил ни о моей матери, Джек, ни о своем отце. Ты даже не спросил, живы ли Клэнси и Клуни. Не спросил, потому что уже все знал? Я прав?

Черты лица Джека немного смягчились.

— Прими мои искренние соболезнования по поводу кончины твоей матушки, Кипп. Леди Уиллоуби была смелая, замечательная женщина. Мы с Мери в неоплатном долгу перед ней.

— Спасибо. А твой отец?

— А что отец? Он умер два года назад, упав пьяным с лестницы. Уверен, ты не ждешь от меня сожаления по этому поводу и не боишься, что я жду от тебя соболезнования. Что касается Клэнси и Клуни, то я знаю, Кипп, что они тоже умерли, — тихо закончил Джек и в углу рта у него появился небольшой тик. Господи, как же он горевал, получив известие, что Клэнси и Клуни умерли один за другим от тяжелой болезни, которая прокатилась эпидемией по Линкольнширу.

Когда он получил письмо, в котором сообщалось о смерти актеров, он понял, что его время вышло, что пора возвращаться домой. Даже если он не был к этому готов, даже если он не завершил все свои дела. Он думал, что Клэнси и Клуни будут жить вечно, всегда будут с ним и Мери. Даже спустя шесть месяцев после их кончины он не хотел в нее верить. То, что он не увиделся с ними перед смертью, болью отзывалось в сердце.