Как только директриса вышла из комнаты, отец и дочь примолкли; впервые в жизни они не знали, что сказать, хотя прежде им ни разу не приходилось искать тему для разговора. Они были не просто родными, а очень близкими людьми, жили душа в душу, делили радости и горе. Когда Дэвиду Скарборо едва исполнилось двадцать лет, скоропостижно скончалась его жена, красавица ирландка, и вдовец остался с вечно скулящим ребенком, у которого от натуги и слез лицо пошло красными пятнами. Однако Дэвид не растерялся, не впал в уныние, он растил дочь и часто повторял своим друзьям, что вырос вместе с девочкой. Он был ей отцом и матерью одновременно, она считала его лучшим другом. Они никогда не разлучались, а теперь вот он вынужден был ее покинуть.

Эмили не спускала глаз со снежинок, медленно таявших на воротнике пальто отца, любовалась высокой бобровой шляпой, примявшей непокорные жесткие, так похожие на ее кудри, но почему-то боялась посмотреть ему в лицо. Отец никогда раньше не выглядел таким красивым и мужественным и совсем не напоминал того бесконечно дорогого человека, каким она его знала. Сквозь слезы, струившиеся по мокрым щекам, Эмили разглядывала его ботинки, стараясь запомнить каждую складочку и морщинку.

Отец ласково сжал ее щеки руками в лайковых перчатках и заговорил, с трудом выдавливая из себя каждое слово. Он переживал не меньше дочери.

— Клэр, дорогая, любимая, бесценная моя...

Эмили уткнулась носом в его жилет, с наслаждением вдыхая запах трубочного табака, который был накрепко связан с образом отца, а он поцеловал ее в затылок и тихо прошептал:

— Я скоро вернусь, обещаю.

А потом ушел и исчез навсегда. Эмили осталась одна на холодном сквозняке.

— И он бы вернулся, если бы ты ему не помешал, — сказала Эмили, обращаясь к невидимому хозяину хижины.

Да как он посмел говорить словами отца? Как язык повернулся? Да еще пытался утешить ее поцелуем, будто имеет дело с малым ребенком! Раздает, видите ли, обещания! Обещать могут лишь те, кто умеет держать слово, а Джастин на такого человека не похож.

Эмили брезгливо вытерла губы, будто хотела уничтожить не только следы, но и саму память о поцелуе.

— Твои обещания, мистер Джастин Коннор, — пустой звук, не больше чем сотрясание воздуха, — убежденно сказала она.

С этими словами девушка набросила на плечи полотенце, подхватила корзинку и направилась к двери. Джастин бессовестно лгал, не зря у него глазки бегали, они-то его и выдали. Да, целоваться он, конечно, умеет, но врать по-настоящему еще не научился. «Видно, хочет, чтобы я сидела взаперти и не могла выведать его тайны, — думала Эмили. — Наверное, что-то прячет за стенами хижины и боится, что я найду». Девушка расправила плечи и широко распахнула дверь, преисполненная решимости сказать Джастину прямо в лицо, что она думает о нем и его мифических людоедах.

Дорогу ей преградил полуголый дикарь, угрожающе размахивавший здоровенной палицей. Эмили замерла, лихорадочно прикидывая, в какую сторону бежать. Дикарь подскочил и стал скалиться ей в лицо, от него несло тухлой рыбой, и девушку чуть не стошнило. Туземец неожиданно застыл на месте, будто завороженный блеском солнца на кудрях Эмили, заворчал, как пес, намотал на палец ее каштановую прядь и принялся внимательно рассматривать, оскалив желтые клыки.

Затем он отпустил прядь, и она, как пружина, отскочила и ударила Эмили по носу. Дикарь, казалось, остался доволен, он неожиданно взвыл и стал пританцовывать под собственный аккомпанемент, вихляя бедрами, закатывая глаза и высовывая длинный язык. Трудно было понять, то ли он собирается принести девушку в жертву, то ли хочет на ней жениться. За танцующим дикарем вытянулась шеренга его сородичей, и наибольшее впечатление на Эмили произвели их заостренные зубы, воскрешавшие байки о людоедах, вурдалаках и прочей нечисти.