— Вполне могло быть и так, — отозвался я.

— А я, идиот, подписался на это тухлое дело, — тихо рассмеялся он.

На следующее утро я завтракал с Эллисон Гуинн, перед тем как к ней пришел первый пациент. Ее офис находится в Санта-Монике, на Монтане, к востоку от Бутик-роу, и мы встретились в кондитерской неподалеку.

Было семь сорок утра, и улица еще не успела наполниться праздношатающимся людом. На Эллисон были белый льняной костюм и белые сандалии — все это выгодно оттеняло ее длинные черные волосы. Она никогда не выходила из дома без макияжа и солидного набора ювелирных изделий. Сегодня это были кораллы и золото — вещицы, которые мы купили во время недавней поездки в Санта-Фе.

Когда я пришел, она уже выпила полчашки кофе.

— Доброе утро! Ну ты просто красавец!

Я поцеловал ее и уселся напротив.

— Доброе утро. Прекрасная.

Мы встречались чуть больше шести месяцев и находились еще в той стадии отношений, когда при встрече учащался пульс и тело начинало гореть.

Мы заказали сладкие рулеты и включились в оживленный разговор. Поболтали о всяческих мелочах, на интимные темы и о работе. Диалог за столом способен убить близкие отношения, но пока мне это нравилось.

Она взяла слово первой. Полная неделя всяческих дел — классификационные документы для курсов, которые она вела, куча пациентов, добровольная работа в приюте. В конце концов, мы подошли к предыдущей ночи. Эллисон питает интерес к тому, что я делаю, — даже больше, чем интерес. Ее привлекают самые отвратительные стороны поведения людей, и порой я задаюсь вопросом, не это ли скрепляет наши с ней отношения. Возможно, сказывается жизненный опыт Эллисон. В юности она пережила сексуальное унижение; овдовела, когда ей было меньше тридцати, теперь носит в сумочке пистолет и любит пострелять по бумажным мишеням в виде человеческой фигуры. Впрочем, не сильно задумываюсь над всем этим. Слишком углубишься в анализ — и не останется времени жить.

Я описал место преступления.

Она задумалась.

— Малхолланд-драйв. Когда я ездила в Беверли, мы всегда по дороге заворачивали туда.

— Мы?

Она усмехнулась.

— Я и другие якобы нетронутые девушки.

— Целомудренные посиделки.

— Вот именно. Мальчики и все такое — слишком много желания и никакого умения.

Я засмеялся.

— Значит, Малхолланд-драйв было популярным местом для свиданий?

— А ты это упустил, бедный парнишка со Среднего Запада! Ага, мой дорогой, Малхолланд-драйв действительно то самое местечко, куда приезжали позаниматься любовью. Возможно, и сейчас так, хотя, видимо, особой потребности в уединенных местах для влюбленных уже нет, потому что детишкам разрешается все делать в своих комнатах. Меня поражает, как много моих пациентов с этим соглашаются. Ты знаешь, из чего они исходят? "Лучше, если мне будет точно известно, где находится мой ребенок".

— Вчера я познакомился с парой семей, которые, вероятно, сейчас с этим согласны.

Она забрала прядь волос за ухо.

— Да, трагичный случай. — Принесли сладкие рулеты, покрытые миндальной стружкой, теплые. — Пустой дом. Вероятно, они увидели вывеску "Продается" и открытые ворота и решили воспользоваться ситуацией. Бедные родители! Сначала мальчик попадает в аварию, теперь это… Ты сказал, он изменился. В какую сторону?

— Комната Гэвина превратилась в свинарник, а его мать заявляет, что прежде он был аккуратным. Впрочем, рассказала не много.