Письменно. Обстоятельно. И судя по формулировкам, вполне искренне. Для него оказалось совершенным ударом настолько наглое вранье королевы Виктории.

Лукавил?

Может быть.

Хотя Лев склонялся к той версии, что Николай Павлович просто никогда не ловил своих августейших собратьев вот так — на горячем. Обычно все получалось достаточно обтекаемо и всегда оставалось поле для маневра, позволяющее «перевести стрелки». А тут, судя по письму, Дубельт разложил ситуацию так, что…

О да, он умел.

Леонтий Васильевич вообще умудрялся каким-то чудом удерживать в голове невероятную массу деталей и из обрывочных сведений восстанавливать сложные картинки. В тех же доносах, которые ему как слали, так и продолжали слать непрерывным потоком, ведь хватало вранья и утрирования. Чтобы во всем этом разобраться, нужно было уметь вычленять в этих зловонных потоках крупицы фактов и из них, как в судоку, восстанавливать ситуацию.

Не всегда получалось.

Однако тут сложилось как нельзя лучше. И Николай Павлович, судя по изложенному в письме, был в состоянии, близком к бешенству…

Завершив чтение, Толстов спустился.

— Вы, я вижу, переменились в настроении, — максимально благодушно произнес губернатор.

— Да. — кивнул граф. — Говно случается.

— Фу… Лев Николаевич, что за выражения⁈ — воскликнула Пелагея Ильинична.

— Увы… оно очень точно описывает ситуацию, — возразил Шипов, выдавая тот факт, что ему известно содержания письма, хотя бы примерно.

— Меня удивляет то, что он ей поверил. — заметил Лев.

— Отчего же? — улыбнулся Сергей Павлович. — Это же королева.

— И что? Как вообще взрослый, трезвый человек может верить англичанину на слово? Я понимаю, что Виктория — природная немка, но среда… она же выросла в среде английской аристократии… Таким людям просто нет никакой возможности верить. Ибо лгуны они патологические! На этом вся их политика уже который век держится.

— Это вы, Лев Николаевич, пытаете особую любовь к англичанам. — еще шире улыбнулся Шипов. — У России же издревле с этим народом довольно теплые отношения и много общих дел.

— Не так чтобы и издревле. Всего лишь со времен Ивана Грозного, прозванного за миролюбие Васильевичем. — вернул улыбку граф.

— Как-как? — хохотнул дядюшка.

— При Иване IV англичане в нас души не чаяли, — продолжил граф, — потому что захватили совершенно всю нашу внешнюю торговлю и наживались на ней. Да и во внутреннюю лезли как мыши в амбар. Так, до Алексея Михайловича и шло, когда он решил сделать ставку на голландцев, как в последствие и Петр Великий. Но «недолго музыка играла». Наследники Петра Алексеевича очень быстро попали практически в заложники к англичанам, и чем дальше, тем сильнее. Так что… — развел руками Толстой. — Англичане нас, в сущности, грабят и всячески вредят внутри державы. И эту любовь к островным лягушкам я могу понять у тех, кто прибыток от них великий получает. А у остальных? Что это за противоестественная тяга к унижению и страданию?

— Лев Николаевич… — покачал головой Шипов. — Вы неподражаемы!

— Очень лестно это слышать, но…

— Что случилось, то случилось. — развел руками Сергей Павлович.

— Признаться, я сильно удивлен письму.

— Зря. Вы, друг мой, для императора много значите. Поэтому он, очевидно, испытывает сильную неловкость из-за всей этой истории. Особенно теперь… По всей Европе начинает полыхать, как вы и предсказывали. Вы слышали, что случилось во Франции?

— Какая-то очередная революция. — отмахнулся Лев. — Совершенно падшие люди, которые с удивительной страстью разрушают свою страну.