И не рубили поляков огульно, от плеча.

Более того, отдельные персоны даже повышали. Чем немало компенсировали вой. Но чиновники работали как никогда активно. По долгам, поместьям и прочему. Суды шли за судами. В ходе которых начинали поднимать документы на владения землей. А они имелись далеко не у всех и далеко не на всё. Что порождало различные прецеденты. Включая первые случаи лишения дворянства.

Выглядело все так, словно польскую шляхту методично лишали средств к существованию. Но осторожно и юридически грамотно. А он очень на нее рассчитывал…

Глинтвейн кончился.

— Джон! Эй! Джон! Еще подлей! — крикнул лорд Палмерстон.

И вернулся к размышлениям.

Агентура сыпалась, и Россия становилась на глазах все менее и менее прозрачной. Про управляемость и речи не шло. Даже те уважаемые люди, что могли бы отработать должок, прямо заявляли, что готовы императору покаяться в нем, нежели подставляться в чем-то новом.

И тут лорд напрягся.

Шаги.

Это были не шаги Джона. Он… он ведь просто так не ходил. И обувь другая. И вес. И манера ставить ногу. Опытный слуга предпочитал передвигаться очень тихо. Настолько, что порой казался призраком. А тут приближалось что-то гулкое, тяжелое, основательное.

— Плохой рисунок, — произнес незнакомый голос средней тональности с ужасным английским. Каким-то американским акцентом, что ли. Во всяком случае ему, носителю posh british accent слышать это было почти физически больно.

Лорд повернулся и икнул, обнаружив перед собой Льва Толстого.

Живого.

Да еще в русском мундире чин по чину. Ну, почти. Потому что, кроме сабли на поясе у него располагался револьвер с другой стороны. И явно неуставная шляпа — кожаная, с широкими полями, словно у американских пастухов.

— Хороший вечер, не правда ли? — спросил граф.

После чего последовал удар кулаком в челюсть.

Сильный.

Просто нокаутирующий.

Бам.

И лорд поплыл, утратив на какое-то время связь с реальностью. Когда же он пришел в себя, то его гость сидел и задумчиво поправлял кол. Довольно крепкий. Судя по всему, он пустил на него черенок от чего-то.

— Нравится? — максимально добродушно поинтересовался граф.

— Нет.

— А я так старался. Впрочем, когда вас на него насадят, я уверен, многое окажется неважно. Вас, кстати, сажали когда-нибудь на кол?

Палмерстон молча помотал головой.

Энергично.

Не отводя взгляд от острия.

— А вот полковник Петренко говорит, что только выправка лучше становится. У тех, кто выживают.

— Где мои люди? — нервно и хрипло произнес тот.

— Ну что вы как маленький? — жутковато улыбнулся Толстой. — Да и вообще, не глупите. Не об этом вы сейчас должны думать.

— А… а о чем?

— Например, о том, как именно я буду вас убивать. И какую гамму новых ощущений вы получите. Ведь долг платежом красен. Не так ли? — произнес Лев и кивнул на столик чуть в стороне, где прямо-таки с любовью располагались инструменты для пыток. Самые разные.

— Погодите! Постойте! — попытался засуетиться лорд, ужаснувшись и начав вставать.

— Сидеть! — рявкнул граф и поднял револьвер, который лежал у него на бедре. — Я вам не разрешал вставать.

Палмерстон упал в кресло и заткнулся, уставившись на дуло револьвера, нацеленного ему прямо в лоб.

— Вы здесь на своем острове совсем страх потеряли. Думаете, что вас никто не достанет? Да? Скажу вам по секрету, я вообще решил с вами поговорить только милостью Николая Павловича. За которого вы, если переживете эту ночь, обязаны до конца дней своих молиться.

— Что вы такое говорите?

— Как что? Правду.