В комнате стояла кровать с засунутым в угол узорчатым одеялом, пыльный комод и выцветший голубой ковер. Сайлас повернулся лицом к стене и раз за разом наносил по ней удары голыми кулаками без перчаток. Гипсокартон треснул в нескольких местах, белые куски осыпались на деревянный пол у его ног.

Маска сползла с его шеи, лицо сделалось зверским. С проклятием он ударил кулаком по одной из трещин. Гипсокартон раскололся. Кровь растеклась по костяшкам пальцев и забрызгала тускло желтую стену.

– Сайлас! – Она ошеломленно смотрела на него.

Он отпрыгнул назад, споткнувшись о комод, и пригнулся, подняв кулаки, готовый к бою. Когда Сайлас увидел Уиллоу, его рот исказился, эмоции пронеслись по лицу так быстро, что она не смогла прочитать ни одной из них. Он выпрямился и вытер кулаки о бедра.

– Какого черта? – прорычал Сайлас, и в его голосе послышались грубые нотки. – Что ты здесь делаешь?

Она опустила биту и прислонила ее к ноге.

– Я могу спросить то же самое у тебя.

– Ты меня преследуешь? Так?

Уиллоу хотела усмехнуться в ответ, но что то в этой ситуации, в стеклянном блеске его глаз, в том, как незаметно дрогнула его верхняя губа, заставило ее задуматься. Она долго смотрела на него.

– Нет.

Он оскалился в ответ.

– Никто не разрешал тебе ходить за мной. Ты лезешь не в свое дело.

Уиллоу подняла брови.

– О, эта хижина принадлежит тебе?

– Убирайся.

Она пожала плечами.

– Мне не хочется. Почему ты здесь бьешь стены?

– Неужели ты совсем не понимаешь намеков? Я не хочу, чтобы ты была здесь. – Он отвернулся, кривя рот – но не в знак презрения или насмешки. Его глаза блестели.

Сайлас хоть и сволочь, но все таки человек с настоящими чувствами, как бы он ни пытался скрыть их за сарказмом и жестокостью. Он мог презирать всех остальных, но любил свою сестру. Уиллоу как никто другой знала, как странно проявляется горе. Гнев так легко уживается с бедой.

– Все в порядке, – сказала Уиллоу. – Грустить об Амелии – это нормально.

Он кинулся на нее, стиснув зубы.

– Молчи! Ты ничего не понимаешь! – Сайлас пронесся мимо, толкнув ее в дверную коробку, и направился по коридору в гостиную.

Уиллоу последовала за ним. Он не хотел простых банальностей так же, как и Уиллоу. Она подумала о Зии, которую потеряла, которую не смогла защитить. И почувствовала бессильную ярость, знакомую волну горя и стыда, с которой боролась семь бесконечных недель.

Уиллоу изо всех сил размахнулась. С глухим треском бита ударилась о стену гостиной. Гипсокартон разлетелся на куски, осыпаясь на пол.

Сайлас развернулся и уставился на нее.

Она протянула биту рукояткой вперед.

– Так гораздо приятнее и не больно.

Его рот искривился, словно Сайлас собирался выплюнуть какой нибудь язвительный, нелепый комментарий. Но он этого не сделал. Он взял биту. Повернулся к стене и уставился на проделанную ею дыру.

Размахнувшись, Сайлас пробил свою собственную дыру.

– Еще раз, – посоветовала Уиллоу.

Сайлас размахнулся снова, потом еще раз, ударил битой по стене, и шипованные гвозди выбили глубокие куски гипсокартона. Тонкий белый туман застыл на его руках и лице, покрывая их тусклым налетом.

Он передал ей биту. Вместе они разрушили всю стену, пока в ней не остались только зазубренные дыры, оголенный каркас и путаница проводов. Они не разговаривали. Им это было не нужно.

С каждым ударом, с каждым созданным Уиллоу кратером, с каждым толчком, отдававшимся в руках, с каждой капелькой пота, стекавшей в глаза, с каждым криком, рвавшимся из горла, она ощущала боль, как пульсирующую рану, открывавшуюся все шире и шире.