— …Возвращаясь к этому делу в Афинах… Только четверо знали, — голос профессора из соседней комнаты. — Ты ведь еще не успел проинструктировать своих людей?

— Нет, конечно. Вы же запретили…

— Прекрасно. Тогда как получилось, что посол, который всегда ходил на службу между восемью и половиной девятого, вдруг изменил своей привычке? Выходит из дому то в девять, то в половине восьмого, то в восемь сорок пять…

— Не знаю.

— И у него к тому же появляется новый шофер. Человек совершенно другого типа: прежний был в очках, а этот очков не носит — это может означать, что он лучше стреляет.

— Возможно, и так.

— Повторяю: о готовящемся покушении знали только четверо. Я никому ничего не говорил. Тебя знаю давно — ты не из болтливых.

— Расмия тоже ни при чем. Надежная девочка, да и приятелей у нее нет.

— А утечка все же была. А теперь еще явочную квартиру в Париже потеряли…

— Вы полагаете, это как-то связано?

— Полагаю, такая угроза есть.

— Я никому ни слова не сказал. Клянусь.

— А как насчет Эссата?

— Я должен сказать: есть в нем что-то такое… не совсем…

— Что именно?

— Сам не знаю. Может быть, нетерпелив слишком…

— Но мы все нетерпеливы, когда речь идет о нашем деле.

— Любопытен чересчур…

— Бывает, и ты задаешь вопросы.

Наступило короткое молчание, приемник за стеной уловил невнятные звуки — будто что-то двигали по столу. Молодой человек по имени Эссат осознал вдруг, что сердце у него колотится почти до боли и в ушах стоит глухой звон.

— Больше ничего не могу сказать, шеф, это только подозрение, интуиция…

— Считаешь, он мог проговориться?

— Как бы не хуже. Меня бы это не удивило…

Снова пауза. Эссат заметил, что приемник уже не прижат к плотно к его уху — руки слишком дрожат.

— Поручение, которое вы ему дали…

— Я знаю, что делаю…

— Ну, конечно…

— И твое задание во Франции — оно не совсем такое, как я тут говорил. Ты должен установить там контакт с одним человеком. С майором Савари из главного управления внешней безопасности. А через него еще с одним — его зовут Таверне. Имена не записывай!

— Да, шеф.

— Одно скажу: твое задание — часть плана, который в нашей борьбе является решающим. Эта акция — единственная, которая сможет изменить карту Палестины. Никому ничего не говори.

— Хорошо.

— Все эти предосторожности приходится предпринимать из-за того, что французская контрразведка заодно с сионистами. Не следует им знать о нашем присутствии в Париже. Так что действуй, будто находишься на вражеской территории, хоть у нас там и есть добрые друзья.

Тот, кто подслушивал, выключил приемник, спрятал его в карман, спустил воду в туалете и вышел. Он уже почти поднялся на второй этаж, когда дверь, ведущая в комнату профессора, открылась.

В восемнадцать лет она приехала в Бейрут во всеоружии своей красоты, незаурядных способностей и почти первобытного национализма, который составляет и надежду, и проклятие угнетенных народов. Поступила в Американский университет, завела знакомства со студентами из Палестины, Сирии и Ирана. Сжигающий их национальный революционный гнев заставил ее отвлечься от судьбы собственного народа, занятого устаревшим конфликтом с турками и русскими, и распространить свое сочувствие на многих других, кого постигла та же участь.