Сейчас она сидела за старым письменным столом и печатала на машинке — комната, когда-то бывшая спальней, переоборудована в кабинет: серые металлические шкафы с выдвижными ящиками для картотек, на полу — стопки книг и брошюр, в углу на маленьком столике старая копировальная машина. У стены, украшенной плакатами, изображающими славных арабских парней, а также гадких израильтян в объятиях дяди Сэма и Джона Буля, красовался темно-зеленого цвета металлический сейф. Возле другой стены, напротив двери, стоял нераспакованный деревянный ящик с чехословацким ярлыком.

— Мы едем вместе — ты и я, — сообщил Эссат.

— Знаю. Как раз готовлю деньги и паспорта.

— Хозяин, значит, тебе уже сказал?

— Профессор сообщил мне вчера вечером, что на следующей неделе мы с тобой едем в Рим.

— Тебе известно больше, чем мне, а?

— Возможно.

— Мне надо что-нибудь делать?

— Нет, пока не получишь от меня паспорт. Он будет иракский.

— Ты такая красивая, знаешь…

— Не знаю и знать не хочу. Для тебя я — товарищ Расмия.

— А жаль…

В этот момент снизу позвали: — Расмия, на минуту… — Это был голос профессора. Девушка поднялась и вышла за дверь, на лестничную площадку. Эссат метнулся к сейфу, пытаясь рассмотреть его поближе и прислушиваясь к голосам на лестнице. На дверце сейфа он увидел медную пластинку с выгравированной надписью, разобрал ее с трудом: Coffre-fort Dejazet, под этим Societe Anonyme Modele Azure No. A773810.

Поспешно вернувшись на прежнее место, Эссат изо всех сил старался запечатлеть в памяти прочитанные слова и особенно номер. Вошла Расмия и снова села за стол.

— Так вот значит, как, — произнес он смущенно, как бы продолжая прерванную беседу. — А я-то думал…

— А ты не думай.

Она склонилась над своими бумагами, прямые густые волосы, упав, почти скрыли ее профиль.

— До свиданья, — бросил он, будто обидевшись. — Завтра приду.

— Не приходи. Я тебя сама вызову, когда надо будет.

Эссат спустился по лестнице — за дверью кабинета профессора все еще разговаривали. Он не зашел попрощаться. На улице сел на свой мопед и поехал к центру. По дороге он несколько раз оглянулся и даже сделал в одном месте небольшую петлю, чтобы убедиться, что никто за ним не следит, а после этого уверенно двинулся к Большой мечети Омейядов. Оставив возле нее свой мопед, он пешком прошел через просторный двор, где голуби лениво вспархивали у него из-под ног и тут же опускались за его спиной. У входа он сбросил туфли и шагнул туда, где царили прохлада и мрак. В мечети, как всегда, было людно. Вышагивали взад-вперед студенты медресе, зубря свои тексты. Наставники выстраивали малышей в нескладные шеренги. В центре — беспорядочная толпа верующих. А возле высоких колонн отдыхают те, кто забрел в мечеть в поисках убежища от жары, не помышляя о молитвах. Многочисленные старики и дети пребывали тут в полном безделье — одни дремали сидя, прислонясь к стене, другие, собравшись по двое, по трое, лениво болтали. Время от времени смотритель мечети теребил спящих, призывая уважать священное место. Когда вдруг где-то голоса повышались, он шикал на спорщиков и норовил выпроводить их прочь. Эссат долго наблюдал за смотрителем-стариком в вылинявшем балахоне, босым, суетливым — пока тот, наконец, не остановился почти рядом — возле кучки ребятишек, чей смех явно действовал ему на нервы.

— Ну никакого уважения, — вслух посочувствовал ему Эссат.