Ненадолго повисло молчание. Его губы расплылись в улыбке:

— Ха. Я видел, у вас дёрнулся уголок рта.

— Нет. — Теперь он и правда дёрнулся, потому что Иста вспомнила про птицу, свившую гнездо в роще.

— Нет, ещё лучше, она ухмыляется.

— Я не ухмыляюсь.

— Поэты молят своих дам об улыбке, а прошу вас хоть раз всего лишь ухмыльнуться.

Каким-то непостижимым образом его палец снова массировал её ладонь, следуя вдоль каждой мышцы. Ощущения были просто потрясающие. Ей захотелось, чтобы он размял ей плечи, ноги, шею, в общем всё, что болит. А болит всё.

— По-моему, вы говорили, что в вашей семье главный соблазнитель — Эрис. — Она попыталась собраться с духом и снова отнять руку, но не смогла.

— Вовсе нет. За всю жизнь он не соблазнил ни одной женщины. Они все сами подстерегают его и вешаются на шею. Впрочем, не без причины, уверяю вас. — Он коротко улыбнулся. — Это то же самое, что быть спарринг-партнёром лучшего фехтовальщика Карибастоса. Я всегда проигрывал. Но если я встречался с третьим по счёту фехтовальщиком Карибастоса, то этот бедняга оказывался в очень и очень затруднительном положении. Эрис всегда оказывался лучше во всём, за что бы мы ни брались. Но есть одна вещь, которую он вряд ли может делать, — и я в этом вполне уверен, — а я могу.

Во всём виноват массаж ладони, он усыпляет бдительность. Она, не задумываясь, спросила:

— И какую же?

— Любить вас, сладкая Иста.

Она отшатнулась. Она уже слышала это обращение, но в устах Другого.

— Не называйте меня так.

— Горькая Иста? — он поднял брови. — Своенравная Иста? Сердитая, злобная, вздорная Иста?

Она фыркнула; он расслабился, губы снова сложились в улыбку:

— Что ж, без сомнения, мне придётся пополнить словарный запас.

— Лорд Иллвин, будьте серьёзны.

— Конечно, — тотчас же согласился он. — Как прикажете, рейна. — Он отвесил ей лёгкий поклон. — Я не так молод и у меня есть о чём сожалеть. Я совершил ряд ошибок, — он поморщился, — достаточно отвратительных, как вы уже знаете. Но были и ошибки полегче: поцелуи, которых не случилось, признания, которых я не сделал, потому что сначала было неподходящим время, потом место, а потом не было шанса… И, как это ни удивительно, эти маленькие печали мучают больше всего. Мне кажется, этой ночью все наши шансы сведены на нет. И поэтому я хотя бы на одно уменьшу количество своих сожалений…

Иллвин придвинулся ближе. Сама себе поражаясь, она не отшатнулась. Как-то его длинная рука обняла её ноющие плечи. Он притянул её к себе. А он всё же высокий, — подумала Иста; если она не запрокинет голову, то носом врежется ему в грудь. И она посмотрела вверх.

На его губах замер вкус гари, солёного пота и самого длинного дня в её жизни. Ну, и вкус конины тоже, но не надо забывать, что конина была свежая. Его тёмные глаза мерцали под опущенными ресницами, а её руки обхватили его жёсткий торс и ласково сжали. И это она говорила про ди Кэйбона: внешне скрывать то, что желаешь внутри?…

Несколько минут спустя — много ли? Мало ли? — он поднял голову и немного отодвинул её от себя, чтобы пристально посмотреть на неё. Ирония в его улыбке сменилась удовлетворением. Иста моргнула и отступила.

Лисе, сидящая на другом конце площадки, скрестив ноги и опираясь на парапет, смотрела на них с раскрытым ртом. Двое солдат даже не притворялись, что наблюдают за джоконцами. На их лицах застыло выражение, свойственное людям, которые смотрят за тем, как кто-то исполняет хитрый трюк, который они сами ни за что не осмелились бы повторить, например проглотить огонь или влезть по лестнице в пылающий дом.