– Есть. Только по телефону я говорить ничего не хочу. Лучше сразу поеду.

– Правильно. Тогда сразу все и поймешь. И гадать не нужно.

Антонина налила чай в две кружки и одну поставила перед Иваном. Посмотрев на его руки, лежащие на столе, робко положила ладонь сверху.

– Ты совсем теперь другой, Иван, знаешь? Я представить себе не могла, что болезнь так может изменить человека. Иногда я вспоминаю, как ты орал на меня в своем кабинете, вспоминаю твой полный ненависти взгляд, и мне становится не по себе. Знаешь, чего я боюсь? Что тот озлобленный на весь мир грубиян вернется. И не даст мне житья. А выгнать я тебя не смогу.

– Почему?

Антонина засмеялась.

– Чего мне стоило поэта послать, ты бы только знал! Я как – будто собаку на улицу выгоняла. И жалко, и стыдно.

– Я что, для тебя тоже собака? – обиделся вдруг Дубенко.

– Вот я и говорю. Даже это ничтожество жалко. А с тобой как расставаться? Только часть себя куском выдрать. Больно. Ты сам – то уйдешь?

– Не дождешься. Если что не нравится – терпи! – отрезал Иван на полном серьезе, с силой сжав ее пальцы.

«И буду терпеть. Потому, что влюбилась в него еще тогда, когда он таким и был: хам площадный и склочный нытик. Но ему это знать не обязательно. Пусть думает, что он ради меня подвиг совершил, другим стал», – подумала Антонина.

Глава 71

Бутылка была пуста. Он заглянул под стол и ужаснулся: еще две пузатые литровые фляжки из – под даренного армянского коньяка валялись рядом с ножкой стула. А он был трезв. По крайней мере, думал, что он трезв. Стойкий к алкоголю, закаленный в инспекционных поездках по гарнизонам, генерал Романов никак не мог найти способ заглушить страх. Как же так случилось, что он боится? И главное, чего? Смерти! Боится уснуть и не встать. С тех пор, как в один день похоронил и жену и дочь. В общей могиле на кладбище в Рубежке. Место себе оставил рядышком, за оградкой. Идиот! Вот не оставил бы, не думалось бы, что пустует оно и дожидается своего хозяина.

Романов прихлебнул из кружки остывший давно кофе. Вот так он в последнее время и жил: литр коньяка – кружка холодного кофе. Ел ли он хоть что – то? Да, точно ел. Вчера приходил зять. Бывший. Принес в банке куриный суп и заставил съесть тарелку. А ему не суп нужен был! А что б он остался подольше. А он покормил его с ложки и ушел. Видел генерал к кому тот торопится! Красавица! Он ее так обнял прямо посреди улицы, перед его генеральскими окнами, что Романова слеза прошибла. Плакал, глядя в окно своей квартиры, Лерку свою непутевую жалел, себя молодого вспоминал. И Валю. Валюшу, Валентинку. Любимую им всю жизнь. Что ж он, дурак, наделал! Она и знать, наверное, не знала, как он ее любил! Потому, что не говорил ей никогда, только по молодости еще, до свадьбы. Кто он? Лапотник! А она из такой семьи: нежная, нереальная какая – то! А он ее всю жизнь все строил и строил! И теперь один. «Таким женам, как Валентина Прокофьевна, памятник нужно не из мрамора, а из чистого золота ставить!» – сказал ему его адъютант, сопливый мальчишка, даже не женатый. Согласен он с ним, только что толку от памятника этого! Где его Валюшка теперь, не иначе, как в раю! И в Бога он, Романов не верил никогда, а вот в рай и ад поверил. Потому, что сам в этом самом аду сейчас живет. Ад – это когда больно, а таблетки нет! Мишка, адъютант его малолетний, так много знает. И в каких таких училищах готовят лейтенантов, которые и в этом мире все понимают и тот, потусторонний, знают! Монро он, видите ли, читал! Кто такой Монро? Он, Романов, такого не знает. Да и не важно. Задал он ему вопрос, что такое ад? Думал, стушуется мальчик или начнет умными фразами отговариваться.