Как русский воин, одета была незнакомка. Округлый шлем на голове, с шишаком на верхушке. Легкая кольчуга, на груди — панцирь, сбоку подвешен меч.

— Ты не узнал меня, Евпатий Коловрат. Я ведь всегда живу по соседству с тобой, в мещерских мшарах. Блазница я, внучка Деда Болотника… Слыхал про такую?

— Блазница, — прошептал Коловрат. — Твой ратный наряд смутил меня. Вот сразу и не признал. Сказать что-то хочешь? Про Рязань, может?

Блазницу качнуло как дуновение.

— Нет больше Рязани и твоей Чернавы тоже. С тем и спешила к тебе. Иди к воинам, поднимай их на святую месть.

Перекрестила мечом Коловрата Блазница и стала медленно удаляться в лес.

— Коловрат, а Коловрат! — услыхал воевода голос. — Беда, Коловрат!

Евпатий открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо черниговского воеводы Климука.

— Стража приняла ратника из Рязани, — сказал Климук. — Изранен весь. Сказывает, нет больше города, Коловрат. Куда теперь поворачивать?

— Что говоришь? — Евпатий и про сон забыл и про Блазницу, ухватил Климука за плечо.

— Иди сам все узнай, Коловрат, — сказал Климук. — Ратник рязанский в соседней избе.

Глава одиннадцатая

ГИБЕЛЬ РЯЗАНИ

Завыли трубы.

В горячке боя их заунывные голоса не сразу были расслышаны, и татары с пронзительными криками продолжали идти на штурм рязанских твердынь. Но трубы выли и выли. Это был сигнал отходить. И воины откатывались назад, переводили дух. Собирались в поредевшие десятки и сотни. И отходили к становищу, где уже готовилась идти на приступ новая орда, освеженная сном и едой.

А рязанцы не успевали отдышаться, перевязать как следует раны. Разве что испить воды хватало у них времени, как снова наваливалась орда на крепостные стены. Летели стрелы, все вокруг заполняли крики, предсмертные стоны.

С двух сторон, полуденной и восходной, наступала орда на Рязань. За спинами защитников города был высокий, обрывистый берег Оки. Здесь было покойно, воевода Клыч держал там лишь малую стражу на случай.

Когда под стенами Рязани появились первые конные разъезды врага, а до того пришли вести о сражении на Рясском поле и о гибели Пронска, великая княгиня Агриппина собрала Большой совет:

— Наш сын, — сказала она, — великий князь Юрий Ингваревич сложил свою голову в бою со злыми врагами земли русской. Не стало и братьев его, осиротела Рязань… Князь Юрий наказывал передать заботу о защите города воеводе Клычу. Пусть будет по сему. Веди совет, воевода, мне о другом заботу принять надо.

На совете голоса разделились. Кто предлагал оставить город и всем бежать в мещерский лес. Лед на Оке, пожалуй, окреп, выдержит пеших. Другие осторожно говорили о возможности почетной сдачи города на милость победителя. Войска больше нет, на соседей рассчитывать не приходится.

Старый Клыч молчал. Он хорошо понимал: Рязань обречена. Воевода мучительно пытался придумать стоящий выход, чтоб и людей спасти, и сохранить честь Рязани.

— Дозволь мне слово сказать, — попросил сотник Иван, ставший в последние дни незаменимым помощником Клыча. Воевода согласно кивнул.

— Много было разных речей, — начал Иван. — Мне думается, что и те, кто говорил о сдаче врагу, не трусили. Они пеклись о судьбе города и жителей его, рязанцев. Так я их понимаю… Но вот хочу сказать Большому совету. Верно, подмоги ждать неоткуда. Но подумайте: сдать город без боя — что может быть позорнее для русского человека? Если мы сдадимся на милость Бату-хана, в живых останется больше.