Он обвел глазами собравшихся.

— Драться! Драться! — послышалось со всех сторон, и воевода поднял руку.

Все затихли.

— Будем драться, — просто и буднично сказал старый Клыч.

Уже в первый день осады татарами Рязани княгиня Агриппина вызвала к себе Владия Красняту и деда Верилу. Возложила она рукодельцу обязанность позаботиться об узорочье рязанском, найти место, где бы можно было захоронить княжье добро: бармы, драгоценные вещи. Спрятать их от татарской хитины, чтобы, если не детям, то внукам досталось это узорочье, в коем была не только ценность сама по себе, но и красота неповторимая — свидетельство рязанского умельства.

— Тебе, Верилушка, сам знаешь, о чем следует позаботится, — сказала княгиня. — Старые книги сохрани, в них и наша память, и предков тоже. Побереги их, Верила, да зайди к владыке. Он хочет просить тебя заняться спасением святых икон.

После встречи у княгини Краснята и Верила не увидят больше друг друга. По-разному сложатся их судьбы. Молодому Владию жить осталось совсем немного, и конец ему был уготован страшный. А дед Верила еще увидит разорение Руси, глаза его устанут смотреть на поленницы трупов, горько вдыхать настоенный на свежей крови воздух. Встретится Верила и с Бату-ханом, не побоится старый летописец сказать Властителю Вселенной все, что хотел сказать, и заронит своими словами некое смущение в душу монгола. Все это будет, а пока Владий Краснята думал о захоронении узорочья, Верила готовился укрыть книги и святыни рязанские: афонскую «Одигитрию», черниговскую «Редединскую икону» и Николу Зарайского, за двенадцать годов до злой напасти перенесенного на Рязань из Корсуни.

Было у Владия заветное местечко на пустыре между Серебряным выгоном и Кожемякиной слободой. Рос на пустыре кряжистый дуб, окруженный порослью. Под корнями дерева была нора. В чащобе кустов ее сыскать было невозможно. Туда и задумал Краснята спрятать рязанское узорочье. Никто не вздумает сунуться — дикое и безлюдное место. И от пожаров безопасное, потому как вблизи нет никакого жилья.

Завершив все, Владий стал пробираться к Успенскому собору, чтобы сообщить княгине место захоронения клада.

Тем временем татары выдвигали все ближе к рязанским стенам широкие щиты, под их прикрытием медленно ползли страшные метательные машины, собранные уже на русской земле китайскими мастерами, их вывез с собой из Поднебесной империи дед Бату-хана. На большое расстояние бросали машины тяжелые камни, разбивающие городские стены. Еще дальше, на крыши домов внутри города, летели глиняные горшки с горючей смесью, она воспламеняла все вокруг, вызывала пожары.

У Сыбудая был свой замысел. «Стены города из дерева, — размышлял он, — от пожаров внутри они обгорят тоже. И тогда их легко будет разрушить камнями. Пусть же горит сначала город — улицы, дома…»

Спокойно и деловито сновали пришельцы у машин, закладывая в них горшки с горючей смесью. Раздалась команда, и огонь обрушился на обреченный уже город.

Вспыхнули первые пожары.

Владий Краснята спешил в Успенский собор, где укрылась Агриппина с другими женщинами и детьми и где рязанский владыка молил Георгия Победоносца об укреплении боевого духа в ратниках.

Краснята был уже у самого храма, когда над головой его ударил зажигательный снаряд. Хрупкая глина разбилась. Содержимое облило Красняту с ног до головы. Страшно закричал Владий, но огонь, поднимавшийся с груди, огонь, наползавший снизу, огонь, ревущий и пожирающий, загнал крик в горло.