Не только черные стервятники с упоением предавались пиршеству на этом беспримерном могильнике. Одичалые собаки шныряли среди развалин и злобно рычали, когда ратники поднимали на них плети.

Нежный пушистый снег взрывался под копытами коней и вновь опускался на землю. Евпатий Коловрат ехал в молчании. За ним следовали ближние ратники, которых он взял с собой, оставив отряд на подступах к бывшему городу.

Коловрат ехал с поднятой головой и невидящими глазами упирался в серое небо. Страшно и невыносимо больно было смотреть окрест.

Ямки от собачьих следов и крестики, оставленные птицами.

Чистая пелена снега, едва прикрывшая обугленные бревна.

Зияющие провалы в уцелевших стенах.

Застывшие в крике, судорожно тянущиеся к небу сучья обгорелых яблонь, и само небо — равнодушное, январское.

Предавшее русских небо.

И никаких человечьих следов. Никаких следов.

Коловрат не знал, что белый холмик у почерневшей стены Успенского собора — останки умельца Владия Красняты. Он не знал, что под кучей бревен лежат трупы рязанского владыки и женщин, пытавшихся вместе с великой княгиней Рязанской найти спасение в храме.

Коловрат не ведал, что на площади против бывшего Спаса конь его ступил в то место, где пролилась кровь его Чернавы, назначенной Бату-ханом в жены кривому Сыбудаю. Много не ведал еще Евпатий Коловрат…

Тщетно пытались Коловрат и его спутники разглядеть признаки живого. Смерть и разрушение, казалось, безвозвратно воцарились на рязанском пожарище, ничто не обещало ратникам встретить уцелевших соплеменников, и каждый из них взывал к небу, моля о пощаде к близким и покарании кровавых пришельцев.

Колокольный звон, донесшийся вдруг от Бориса и Глеба, заставил вздрогнуть и натянуть поводья.

Удар, еще удар… Звук был глухим, незнакомым, хриплым, будто предсмертный зов о помощи. Они разом поворотили коней. Против очищенной от снега и трупов паперти Борисоглебского собора стояли три бревна, связанные вместе вершинами. Между ними висел колокол, его раскачивал седобородый старик в оборванной одежде. Рядом два немолодых рязанца и мещеряк настороженно смотрели на подъезжавших всадников, не двигались с места.

Заметив Евпатия, старик шагнул и остановился, из-под руки разглядывая тех, кто торопился к нему.

Еще с седла узнал Коловрат Верилу и теперь, обняв его и опустив голову на плечо, горестно спрашивал:

— Что же это, отец, а? Как все случилось? Где люди? Неужто навеки погибла Рязань и земля наша русская?

— Плачь, воевода, — сурово, недрогнувшим голосом сказал Верила. — Потом плакать будет нельзя, не для того мы ждали тебя, Евпатий. Нет больше Рязани, но будет она! Можно убить девять русских из десяти, но ежели сохранится русский дух в десятом, то вновь возродится наша Русь. Для того я и ждал тебя, Коловрат. И ты пришел. Да свершится возмездие!

С этими словами Верила отстранил от себя Коловрата и пристально глянул в глаза воеводы.

— Мои глаза сухи, отец, — сказал Евпатий. — Я готов умереть, но прежде умрут враги.

— Рязани нужна твоя жизнь, Коловрат.

— Рязани больше нет, отец. И только смерть моя может искупить то, что не был здесь со всеми в гибельный ее час!

— Рязань — это люди, Евпатий… Город можно построить новый. А людей мы спасли, мало, правда. В лесу рязанцы, на том берегу Оки. Вот он, — Верила кивнул в сторону мещеряка, — старейшина лесного племени, принял и укрыл наших.