Когда Иоанн Богослов сурово и грозно глянул на Бату-хана, тот вдруг ощутил чувство некой вины. И все смотрел и смотрел не отрываясь, в глаза Иоанна Богослова, словно читал в них презрение к смерти, непримиримость и лютую ненависть к нему, Бату-хану. Такие глаза он видел уже у князя Олега Красного, у Федора Юрьевича, у тех руссов, что доставались монголами живыми, их приводили в ханский шатер его воины. Но те были только людьми, а это ведь бог…

«И у него те же глаза, — подумал Бату-хан и нервно рассмеялся. Смех придал ему силы, помог сбросить оцепенение. — Это их бог. Он заодно с руссами. Человек не может одолеть богов, даже если они не его боги, чужие. А я ведь только человек…»

— Суров твой бог, старик, — сказал Бату-хан, отступил на два шага и поворотился к иконе боком. — И соплеменники твои суровы. Гибнут тысячами, а не хотят покориться силе.

— Мы суровы только к врагам, — ответил Верила. — Приди к нам с миром — будешь дорогим гостем. Не силой ты взял сейчас руссов, татарский князь. Забыли русские князья о том, что Русь велика единством.

— Князь Рязанский всех братьев своих собрал, а я его разбил, — сказал хвастливо Бату-хан, и почудился ему на мгновение укоризненный глаз Сыбудая. — И боги вам не помогли.

— На бога надейся, а сам не плошай, — усмехнулся Верила, — придет время, и все переменится.

— Что ты можешь знать о времени, которое грядет? — спросил Бату-хан. — О нем знают только боги, а они в настоящем покровительствуют мне, Повелителю Вселенной. Иначе б моя голова торчала сейчас на кресте вашего главного храма в Рязани. Я, Бату-хан, овладел сейчас настоящим, а настоящее переходит в будущее. И будущее за монголами, ибо монголы — соль земли, старик!

— Судьба народа не только в настоящем и будущем, она и в прошлом. Что скажут о тебе и твоих людях завтра? Ты говоришь: «соль земли»… Но ведь соль сотворена для человеческой пользы. Какую пользу несешь людям ты, Бату-хан?

— Он угрожает мне? — спросил Бату-хан толмача.

— О Повелитель Вселенной, — сказал толмач. — Старик рассказывает о великом прошлом своего народа.

А Верила все говорил и говорил, проклиная пришельцев, предрекая им страшный конец. Последние слова Верила уже выкрикивал. Он ничего не боялся, был готов к самой лютой смерти и ждал ее, полагая, что подлый татарин не простит ему этих речей. Жалел лишь Верила, что мало кто слышал его. Трусливым монахам такие слова ни к чему, а убедить Бату-хана Верила не помышлял. Выговорился перед смертью — и ладно.

Но старый летописец недооценил Бату-хана. Умен был молодой монгол, да и общение с Сыбудаем не прошло для него даром. Он понимал, что обязан делать одно, а думать при этом может другое. Он выполнит завет деда и ударит копытом своего коня у Великого моря на закатной стороне земли, но никогда не станет принижать противника, хотя и истребит его при нужде до седьмого колена… Бату-хан знает теперь, что презрение к угнетенным не делает тирана сильнее.

— Спроси его, — обратился Бату-хан к толмачу, — спроси его, будет ли он так же самоотверженно служить мне? Повелителю Вселенной нужны умные люди.

— Нет, — сказал Верила, — я служу только богу и своему народу.

Про народ толмач переводить не стал.

— Что ж, — разочарованно произнес Бату-хан, — богу надо служить верно, я уважаю это в тебе, старик.

Он замолчал, опустив голову, додумывая, верно, какую-то трудную мысль.