— Рад слышать. Теперь спустимся на площадь.

Тонкая прослойка старого дыма заставила поблекнуть звезды над головой. Капитан Паран сидел на широкой ступени у входа в Трелл. Прямо перед ним, в начале широкого проспекта, виднелся домик привратника. За ними сквозь раскрытые ворота тускло светили в надвигающемся тумане костры Баргастов.

Малазанин устал, но сон не спускался к нему. За два часа, прошедшие после встречи с Кафалом, его мысли прошли бесчисленными путями. Кудесники все еще трудились в погребальной комнате, разбирая каноэ, извлекая древнее оружие. Все остальные помещения Трелла казались пустынными и безжизненными.

Вид пустых залов и коридоров неотвратимо неотвратимо вызывал у капитана видения родного поместья в Анте — каким оно может быть сейчас, когда отец и мать мертвы, Фелисин прикована к каторжной цепи в далеких рудниках, а дорогая сестрица Тавора нежится в двух десятках роскошных палат дворца Лейсин.

Дом, оставленный наедине со своими воспоминаниями, разграбленный слугами, стражей и уличными крысами. Проезжает ли Адъюнкт мимо него? Обращаются ли ее мысли к нему посреди полного заботами дня?

Она не их тех, кто уделяет время сантиментам. Холодные глаза, грубая рациональность, прагматизм с тысячью острых граней, готовых порезать всякого, кто подойдет поближе.

Императрице очень понравится ее новый Адъюнкт.

А как ты, Фелисин? Что с твоей широкой улыбкой и смеющимися глазами? В Отатаральских рудниках нет снисходительности, нет ничего, заслоняющего от худших сторон человеческой природы. Тебя уже прибрал под крыло какой-нибудь сутенер или головорез.

Цветок, раздавленный сапогом.

Однако твоя сестра решит отыскать тебя, насколько я ее понимаю. Она вполне могла бросить на каторгу хранителя — или двух — посланных блюсти тебя.

Но она не сумеет спасти дитя. Уже нет. Никакой улыбки, и в глазах вместо смеха некая суровость. Ты поспешишь найти для себя иной путь, сестра. Боги, лучше бы вы убили Фелисин сразу — это было бы милосердием.

И теперь, теперь я боюсь, что однажды ты заплатишь сторицей… Паран покачал головой. Моей фамилии не позавидуешь. Она разорвала себя своими руками. И теперь мы, брат и сестры, выбираем себе отдельные судьбы. Когда — нибудь невозможно будет поверить в наше родство.

Вытертые ступени под ним покрылись тонким слоем пепла, словно единственным выжившим в городе был камень. Сгустилась тихая, горестная тьма. Все окрестные звуки казались призрачными. В такую ночь чувствуешь приближение Худа…

Одна из тяжелых дверей за его спиной распахнулась. Капитан оглянулся, кивнул: — Смертный Меч. Вы выглядите… отдохнувшим.

Верзила скривился. — Я чувствую себя раздавленным пальцем размером в жизнь. То есть женщиной.

— Я часто слышал, как мужчины говорят такое о своих женщинах, и всегда в этом кроется попытка вызвать жалость. Как и сейчас.

Грантл нахмурился: — Да, вы правы. Забавно.

— Ступени широкие. Садитесь, если хотите.

— Я не хочу нарушать ваше одиночество, капитан.

— Пожалуйста, я только приветствую это нарушение. Слишком много темных дум окружали меня в одиночестве.

Смертный Меч подошел и осторожно сел рядом с Параном. Его потрепанные расстегнутые доспехи забренчали и зазвенели. Он положил руки на колени, пошевелил пальцами в перчатках. — У меня то же проклятие, капитан.

— Тогда удачно, что вам подвернулась Хетан.

Мужчина фыркнул: — Проблема в том, что она ненасытна.

— Иными словами, вы тоже искали одиночества, и мое присутствие вас от него избавило.

— Пока вы не начнете царапать меня по спине, ваше присутствие меня устраивает.

Паран кивнул. — Я не из породы кошек… гм, извините.

— Нет нужды.