— А когда ж их не было?

— Я имею в виду — новые проблемы?

— Дитя. Дитя снова…

— Стучит в сердце и просит о рождении в иной мир, — серьезнее, чем прежде, закончил ее речь Багира.

— Их трое.

— Ну, мы так наводнили своими котятами Библ, что еще трое или еще один — без разницы. И кормилицы им найдутся, и няньки, и те, на кого добрые жители спишут их появление…

— Не так. На сей раз я чувствую человека. Может статься, оборотня.

— Одного со знаком троих. Троих со знаком Одного. Да?

— Кто бы он ни был, кем бы ни явился впервые, Дитяти Пантеры не будет места в Мире Закрытой Библиотеки. Он будет выделяться.

— Янтарь посреди клубков шерсти, — кивнул Кот.

— Менгир в глубине священной рощи, — ответила в лад ему Кошка.

— Голыш рядом с обросшими грубым мохом.

— Да. Если отправить его в Дом, его — или их — сразу убьют. Но если оставить Храму, то нас, чего доброго, вконец обожествят. Ведь некоторые из них удостаиваются нас видеть. Из Хранителей станем богами — вот комедия получится!

— Ну, опасность невелика, — рассудил Кот. — Здешний народ имеет какое-никакое соображение. Атеисты и материалисты, хвостом их в гриву! Только и смысла в том нет никакого. Это же по определению и назначению дитя для Дома. Ну так и отдай его человеку! Такому, что ослабит на время его диковинную природу.

— А! Я даже придумала, как и кому. Есть такая девочка, еще ученица…она умеет с нами общаться, потому что и сама отчасти родом из сна. И есть хорошие люди, которые ее окружают.

— Она согласится?

— Да. Уже согласна, хотя ее не спрашивали.

— Тогда выпускай на волю свое творение, — согласился Багира. — Их, значит, разъединят. А они сумеют найти друг друга?

— То будет лучшая из игр, — улыбнулась Киэно. — Игра, которая сама явится своей целью. Не всё ли равно, чем она завершится?

Она прижмурила свои глаза, притушив их свет, зато внутри круглого сияния, соединившего миры, засверкала цепная гирлянда искр, поплыла кверху, свиваясь в двойную спираль.

Эшу

Ребенок Иосии и нежной Син, невзирая на сплетни и передряги, окружающие его появление на свет и дальнейшее там пребывание, благополучно рос, процветал и уплотнял крону. Уточняя подробности, ел, вернее, пил он за троих: папу, с его интеллигентским аппетитом, пропащего братика, а заодно и сестричку. Син ела только за себя. Обладая узким, неразвитым полудетским тазом, она родила сына, этакое веретено без намотанной нити, почти что сама, как говорится, не заметив, но ее груди-пуговки изливали ради него целый поток молока. Оттого и питалась она соответственно: пять-шесть раз на дню, и всё хорошую, плотную пищу, так что никому, даже Анне с ее величавым телосложением, было за нею не угнаться. Знакомая акушерка всё, бывало, причитала, оглядывая юношескую фигурку: бедра узки — как родит? Груди нет — чем выкормит? Анна в ответ лишь отмахивалась: не жиром же детей кормят и не наружностью выраживают, а внутренностью. Сойдет не хуже, чем у прочих. Так и вышло в самом деле.

Имя дитяти, как было принято, отыскали в книгах, соразмерив с его вечной жаждой. Вначале Иосия соблазнился было летописной кличкой Упырь Лихой, поразившей его некоей допотопной экспрессией, но почти тотчас передумал. Его вечной любовью, страстью и привязанностью были латиноамериканские писатели середины двадцатого века, вот он и уговорил Син назвать ребенка Эдшу — в честь насмешливого вудуистского бога перекрестков, базаров, кабаков и иных прочих людных мест, ловкача, пройдохи и лукавца, который уловляет мирных жителей на порогах их домов.