Впрочем, кто знает! Первая связь между ребенком из дерева и ребенком из плоти могла установиться и раньше, еще до того, как токи пошли через оборванную пуповину, сохранившую память о своей принадлежности: ведь оба соединялись памятью о своем первоначале. Во всяком случае, установившись, она не прерывалась и тогда, когда одна половинка близнецов очутилась в Сирре, отчизне любви и обители сердца, а другая осталась в Библе; и не через телесную географию, а через духовную метафизику отныне протягивалась связь между ними.

Утром Закария с торжеством извлек из поставленной под дерево непарной обуви ларчик с жуком-притворяшкой внутри и поднес своей приодетой по мере сил и разумения супруге, которая дожидалась его, сидя под раскидистой пальмой в кадке: традиционных елей в здешней природе почти не осталось — извели на писчебумажные нужды. Пальма была вся в шарах, цепях и фигурах, с ангелом Благой Вести под ярким навершьем в виде пятиконечной звезды — нарядили они ее вместе с Анной еще до конюшенного инцидента.

Тогда-то и пригодились Элизабет все те кукольные вещицы, которые она сшила и связала для своих мифических деток — ибо никакой всамделишный пискунчик не мог быть так мал, как этот, вышедший из дерева. Тогда и она сама была спасена от бесповоротного погружения во тьму — ее безумная прихоть сумела воплотиться в чудо такого рода, что и сами легко укореняются, и окружающим пособляют укорениться в жизни. Дитя, с легкостью замирающее, прикидываясь куклой или статуэткой, едва на него попадет профанный взор, тем не менее исправно потребляло молочную смесь из бутылочки, нимало не болея животиком, пачкало подгузники, тихо пищало, когда возникала очередная настоятельная потребность, и росло куда быстрее своего то ли братца, то ли племянника. Через полгода им суждено было сравняться, и одевать их стало можно в одинаковый размер.

А пока вокруг стояла ночь, шумел кругом праздник, взрываясь пучками петард, лихо рявкал баян, нестройно, но истово вздымались к небу пьяноватые голоса. Спала в доме на чистом белье вдосталь потрудившаяся Син, спал рядом в колыбельке ее младенец, спал до поры в благоуханном полене его непризнанный родич, спали в роще деревья — то, что было судьбой Закарии, и то, что должно было стать символом Дома…

И уже набухало в потаенной тишине слово, семя, которое должно было прорасти.

Ибо история о рождениях, случившихся в Ночь Солнца, и празднике матерей, совпавшем с недельным торжеством завершения и начала года, имела свое логическое, а значит, и неизбежное продолжение. Насчет же того, что неизбежно, всегда можно сказать, что оно уже совершилось.

…Дерево, которое беглая Лизе использовала для того, чтобы запрятать свой остаток, казалось напрочь погибшим. Ни одна самая щедрая весна не выбивала из него ни листика, ни цветочка. Ствол, однако, был округл, гладок и едва бугрился в тех местах, где от него отпилили сгоревшие когда-то ветви, налит силой, как хорошо сбалансированное оружие, а мощные корни змеились и переплетались, клубами выступая из земли. По слухам, каждую двуличную ночь с октября на ноябрь некие духи отмечали здесь тризну в память о неких привязанных к дереву и сожженных ведьмах. А в самый разгар весны, в ночь Бельтану, этот проклятый Майский Шест, как говорили те же люди, по-прежнему становился центром дьявольских и ведьминских игрищ и сборищ. В полнейшей темноте, которая обрушивалась на теплую землю в полночь, а то и в неверном свете огромной луны, пробравшейся сквозь волнистые туманы, по всей роще мелькали и кружились несветящие огни и невидимые тени, слышалось то стройное пение, то струнное бряцание, снегирями свиристели флейты и колокольно звенели бубны.