|
Поистине она такая же разрушительница собраний, как и смерть: разводит благополучные семьи, кладет меч между отцами и их отпрысками, рвет плотины, узы и путы. Ибо лишь любовь прочно прилепляет мужа к жене и жену к мужу, а не доброе согласие. Любую традицию и любой закон она рушит, не замечая того, во имя сути человека. Иди путем любви! Впрочем, зачем я говорю это тебе, той, чей путь уже решен и записан в ребенке? Ведь твое дитя и есть твой путь; я говорил, что ты однажды соединила разъединенное, а он станет самим соединением и упрочением.
— Запомню. А теперь отпусти меня.
Тут же ее вынесло с плодоносного — на засушливый берег сна, к любящим ее; и впервые в жизни Син испытала горечь, что таится в исполнении желаний. Не было вовсе в этом мире ни подземного поезда, ни работы, а лишь гигантский зал, где она, устав от уборки, заснула за какой-то шторой. Когда Син рассказала матери о том, что произошло, та спокойно ответила: — Иди лучше в бане попарься, сновидица. Ты делаешься настоящей девушкой. Хм, а верно ведь говорят, что в нашем роду нередко следствие опережает свою причину… Баня — прекрасная штука: раскупоривает человека, открывает самым разным веяниям, и единственная трудность — в том, чтобы не подхватить ничего дурного и тлетворного. Вот и вышло так, что когда все события, случившиеся с Син во сне и наяву (но никто не берется в данном случае разграничить сон и явь), сплавились в одно, оказалось, что девушка затяжелела. А отчего — от искры, от капли, от легкого праха или от слова, подобного ветру — кто возьмется угадать?
Рождество
И вот — гвоздик на коромысле неуравновешенных весов — через десять месяцев после Науруза, девять — после Дня Великой Приборки, восемь — после Бельтайна наступил канун зимнего солнцестояния. К этому дню, завершающему старый лунный год, что через несколько дней плавно перетечет в новый солнечный, и к этим бесхозным денькам народ Библа готовится много загодя. Из подмандатных Великой Библиотеке южных провинций, пользующихся дефицитной культурной информацией в обмен на свой натуральный продукт, тех самых, что, как говорилось, кланяются Библу, но в рот глядят Сирру, везли фрукты во всех видах. Тут были сушеные белые груши и черные сливы, вяленый в меду инжир и хурма без кожицы, подернутая как бы сладкой плесенью, похожая на сердолик курага и финики, сквозь кожицу которых просвечивала их загустевшая от солнца темная кровь. Виноград поступал двух сортов: свежий — черно-сизый и бескостный, с пленительным пряным запахом, и сушеный, вернее, обкуренный серным дымом до светлой золотистости: кишмиш и сабза. А сушеные дыни, загодя нарезанные длинными ломтями! А странные колючие плоды, снаружи похожие на гигантскую шишку, душисто-сладкие и желтые внутри, и другие, почти того же вкуса, но шерстистые, маленькие и зеленые, с маком семян! А толстые пучки пряной зелени, гофрированная капуста, хрусткий алый редис, победно пламенеющая морковь! А репа, а брюква! Всё было не гидропонно-парниковое, а земляное, всамделишное. Совсем с другого направления, северного, везли скоромное: символ нынешнего года, по суеверным слухам, находящегося под покровительством Кабана (да не простого, а Желтого и Идущего в Гору), — молочных поросят. Стройными рядами возлегли они поперек магазинных прилавков, распустив хвостики, распялив копытца, трогая восковой бледностью лиц и голубизной полуприкрытых глазок; благочиние нарушала лишь узкая рваная рана за правым ухом. Из других мяс, не столь деликатных и судьбоносных, преобладали громоздкие говяжьи и конские туши — мясник на глазах у алчущего рубил их топором на смачные ломти, — но для гурманов существовали и сотни сортов нежнейших колбас, ветчин, шпикачек, сосисок, сервелатов и буженины, заранее нарезанные, упакованные в прозрачную одежду и вообще оформленные весьма изящно и деликатно, они отвергали самую мысль о своем животном происхождении. |
